Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Да, и совершенно не представляю, чего ожидать и как себя вести, — ответил ему честно.

— А пойдем, поговорим, — и он прошел к стульям у стены.

Леонид Осипович сел, я взял стул, поставил на против, спинкой вперед и сел, лицом к нему. Руки положил на спинку стула, приготовившись слушать. Что принимать веру из того, что расскажет Утесов, а что нет, решу потом.

— Ага, не доверяешь? — хохотнул Утесов. — Ты мне сейчас напоминаешь школьного хулигана перед директором, ну да ладно. Петь будем по очереди, в очень неформальной обстановке. Фактически — просто застолье. Учти, Иосиф Виссарионович имеет привычку напоить присутствующих, — он развел руками в стороны, — до положения риз. И потом посмотреть, кто как себя поведет, а главное, кто что скажет. Отказаться, как ты сам понимаешь, военачальники не могут. Но к нам, артистам, отношение у Сталина немного другое. Предложить — предложит, но если ты сошлешься на обстоятельства — голос там сядет, например, или причины со здоровьем не позволяют, он настаивать не будет. Я обычно выпиваю стопочку-две, не больше. Но у меня закалка, и печень каменная, керосин переварит, — он усмехнулся, видимо. Что-то вспомнив. — У тебя со спиртным какие отношения?

— Конфликтные, — ответил я. — Меня когда в Керченском проливе недавно вот выловили, сунули стакан спирта для согрева. Так я сразу с ног и потом едва выжил. Не мое, однозначно.

— Вот так и скажи, что мол, полная непереносимость. И не принимай за чистую монету ничего, и никого не считай другом. Впрочем, сам увидишь, — Леонид Осипович закинул ногу на ногу, достал серебряный портсигар, открыл.

Я глянул — «Герцеговина Флор», то же, что курит Сталин. Утесов закурил, выпустил струю дыма и продолжил:

— За языком следи. Товарищ Сталин очень непредсказуемый человек. Один всю правду выложит, еще и с критикой на руководство страны — и ничего. А другого за невинное замечание может отправить туда… — тут он снова затянулся, — откуда не возвращаются. Вот, к примеру, взять Михаила Кольцова. На моих глазах все произошло, на приеме, в тридцать восьмом году. Михаил Кольцов — знаменитый журналист. Он, по сути, создал новый «Огонек». Потом был корреспондентом газеты «Правда» в Испании, но фактически являлся негласным представителем советского руководства в стране. Так вот, что случилось на том приеме? По возвращению из Испании, Кольцов был приглашен на празднование седьмого ноября, если я не ошибаюсь. Все уже изрядно выпили, я рядом с Кольцовым стоял, еще люди рядом были. Кольцов, как всегда, рассказывал байки. Он вообще рассказчик был необыкновенный. Тут товарищ Сталин подходит к нам и спрашивает: «А скажите, Михаил, как вас в Испании называли? Мигуэль?» Кольцов отвечает: «Михаэль, товарищ Сталин». Сталин с нажимом на «Г», говорит: «Так вот, товарищ МиГуэль, если вы попытаетесь нам изменить, мы все тут благородные гишпанцы. — и он так медленно обвел нашу компанию тяжелым взглядом, — сделаем так, чтобы ваше имя никогда не забыли».

— А Кольцов что?

— А что Кольцов? Он ничего не понял, стоит, улыбается. Иосиф Виссарионович публично обнял его, похлопал по спине и отошел. Вроде бы ничего такого и не было сказано, но этот прием оказался последним, на котором видели Кольцова. Через месяц он был арестован. Одни говорят, что его расстреляли, другие — что он в какой-то из тюрем, третьи болтают, что он снова на задание. Но выводы сделали все. Так что любой разговор с товарищем Сталиным — это рулетка, — он еще раз затянулся, глубоко, долго, выдохнул дым и добавил:

— Русская рулетка.

Открылась дверь и Власик пригласил нас следовать за ним.

Застолье уже было в разгаре. В столовой, за большим столом, который был накрыт достаточно просто, но с большим количеством разномастных бутылок, сидели главные люди Советского Союза: сам Сталин, рядом с ним поблескивал пенсне Лаврентий Павлович Берия; по левую руку от вождя расположился Молотов; следом пухлый и потный Маленков, одетый во френч военного образца; седой, с козлиной бородкой, Калинин был тут же и уже изрядно пьяный.

Напротив Сталина, с другого торца стола сидел Жуков. Сразу на ним, напротив государственных деятелей, расположились военные. Генерал Конев сидел по левую руку от Жукова. Они о чем-то горячо спорили. Слышал, что эти двое терпеть друг друга не могут, однако на время войны все их противоречия отошли на второй план. После Конева человек в летной форме — Голованов, командующий авиации дальнего действия. Рядом с ним очень пожилой военный — Штименко, пышноусый и улыбчивый. Еще я узнал Шапошникова — начальника Генштаба. Он мне напомнил кукольного конферансье в бессмертном «необыкновенном концерте». Настолько был похож, что я живо представил. Как он говорит: «Шахерезада Ивановна»…

— Товарищ Жюков, — Сталин произнес это тихо, но услышали все и разговоры моментально смолкли, — а где у нас товарищ Буденный? Почему его нет за нашим столом?

— Немножко не доехал, — ответил Сталину Берия. — Скоро будет.

Сталин кивнул ему, потом показал рукой на свободные стулья и пригласил нас с Утесовым:

— Садитесь, товарищи артисты.

Мы сели. Я поставил гитару рядом, прислонив её к спинке стула.

На столе все было очень по-простому, никаких изысков: мясная нарезка, квашеная капуста в глубоких мисках, хлеб, нарезанный толстыми ломтями и курица — одна, на всю честную компанию. По сравнению с новогодним столом в театре сегодня было очень скромно.

Сталин, как добрый хозяин, угощал:

— Ви кушайте, кушайте, проголодались наверное?

— Курочка хороша, но маленькая, — хохотнул Утесов.

— Пододвиньте курицу Леониду Осиповичу, — Сталин махнул трубкой подавальщице. — Пусть кюшает.

Утесов оторвал от тушки ножку, вторую рванул и подал мне. Я кивком поблагодарил его и положил на тарелку, рядом в соленым огурцом и помидоркой. Есть не хотелось совсем. Взял в руки гитару, начал перебирать струны.

Собирался спеть сегодня другие песни, но, глядя на Иосифа Виссарионовича, почему-то в голове звучала совсем иная мелодия. Запел, и разговор за столом смолк.

— Я «Як» — истребитель, мотор мой звенит, небо — моя обитель, но тот, который во мне сидит, считает, что он — истребитель. В этом бою мною «Юнкерс» сбит, я сделал с ним что хотел, а тот, который во мне сидит изрядно мне надоел, — я пел и сожалел, что нет в голосе той хрипотцы Высоцкого, которая придает песне силу.

Утесов забыл про курицу и слушал песню. Глаза его горели, и я понимал,