Коронация - Левиафан Кейн

* * *

Отговаривать я не стал, и это, надо думать, была единственная вещь, которую я в тот день сделал правильно с первого раза.

Я спросил другое.

— Вы просите оттого, что я неправ, или оттого, что не можете исполнить?

— Второе.

— А первое, Константин Петрович?

— Первое я говорил вам в феврале. Вы не послушали и оказались правы наполовину. Половины довольно, чтобы я не считал вас неправым: вы прибавили России восемь училищ и отняли у неё одно. Прежде отнимать было не у кого.

Я велел подать бумагу и спросил, кого он назовёт преемником.

— Никого.

— Отчего же?

— Оттого, что назвать преемника значит одобрить наперёд всё, что будет сделано после меня моим именем. Я наперёд не одобряю.

— Тогда назову я.

Я назвал Саблера.

Владимиру Карловичу шёл пятьдесят первый год. Девять лет он управлял синодальной канцелярией, с девяносто второго был товарищем Победоносцева. По образованию — юрист, магистр уголовного права.

Победоносцев выслушал имя и не сказал ничего.

Он молчал долго, и я не торопил.

— Владимир Карлович вам всё подпишет, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Тогда вы понимаете, что берёте.

Указ я подписал первого января, и пошёл он Правительствующему сенату вместе с прочими новогодними — в общей пачке, между пожалованиями и назначениями по другим ведомствам. Это было сделано нарочно: чтобы его читали в ряду, а не отдельно.

Формулу я не переменил ни в одном слове против той, какою увольняли и до меня.

Согласно прошению, уволить от должности обер-прокурора Святейшего Синода и члена Комитета министров, с оставлением в должностях члена Государственного совета, статс-секретаря и сенатора.

Два первых слова прочтут прежде всех остальных, и в них всё дело: просил он, а не я.

В Комитет министров его ввёл мой дед, и ввёл лично, не по должности: по обер-прокурорскому званию туда прежде не садились, а кто и сидел, тот сидел как министр по другому своему ведомству. Стало быть, из двух отнятых мест одно было службой, а другое — подарком, который держался пятнадцать лет и кончился в один день.

Три оставленных значили, что он никуда не делся.

Из Государственного совета не уходят. Он будет сидеть там и говорить, когда спросят, а иногда и когда не спросят, — и говорить ему теперь можно то, чего нельзя было говорить обер-прокурору. Обер-прокурор отвечает за ведомство. Член Государственного совета не отвечает ни за что, кроме собственных слов.

* * *

У двери он обернулся. Так же, как в феврале.

— Я говорил вам, что года через два все станут считать правильно и никто никого не любить.

— Помню. Записал тогда же, дословно.

— Я ошибся в сроке, — сказал он и вышел.

Вторым указом, той же пачкой, обер-прокурором назначен был Саблер. Второго января он приехал представиться.

В мундире. Говорил ровно двадцать минут. Не возразил ни разу.

Первое условие назвал превосходным. Сказал, что епархиальные советы примут его с радостью.

О втором не сказал ничего.

Я не спросил: он согласится, а после исполнит так, чтобы никого не задеть.

Проводив его, я открыл памятную книжку на странице с одним именем.

Под именем Хмелёва записал число. Потом две строки, сказанные у двери, — февральскую и декабрьскую, одну под другой. Февральская без декабрьской больше не читалась.

Потом дописал третью, свою. Чтобы помнить, за что заплачено.

Порховский предводитель остался председателем уездного училищного совета.

В четвёртом часу пришла депеша из Москвы.

Сергей Александрович спрашивал, кого я назначаю к испытанию и на какое число. И прибавлял: на Ходынском поле по снегу начали размечать места под буфеты, а утверждения порядка он просит не позже конца января, ибо после разметки распоряжаться будет уже не по чему.

Число он назначал сам.

Числа я ему не назначил.

Я назначил человека.

Третьего января в Москву ушла депеша с одним именем: капитан Шеин, тот самый, что в марте считал шагами расстояние от линии будок до оврага. Ни чина повыше, ни лица посановнее я не послал, и в Москве это поняли сразу.

Первого января вышел манифест о предстоящем короновании. О том, что коронация будет в мае, в Москве говорили с весны и писали в газетах с осени; но говорить и читать в церкви — разные вещи. С первого января срок был напечатан, разослан и прочитан с амвонов, и всякий в империи, кто умел считать до пяти, знал теперь, что в мае будет то, чего не отменишь.

Вопросов я поставил три и поставил их письменно, чтобы после не спорить о том, что было спрошено.

Первый: сколько времени проходит от той минуты, как одна служба перестала делать своё дело, до той, как об этом узнал человек, имеющий власть послать вместо неё другую.

Второй: кто именно этот человек и по какой бумаге он это может.

Третий: что стоит между линией буфетов и оврагом — по плану и по земле.

Третий вопрос я приписал последним: в марте мерил это место сам и помнил его лучше прочего.

* * *

Донесение Шеина пришло девятнадцатого января, писанное на поле и в поле оконченное: под последней строкой стояло «Ходынское поле, у лагерной церкви, 17 января, 2 часа пополудни», и почерк к концу делался крупнее, как всегда бывает, когда пишут на морозе и рука деревенеет.

Проба была назначена на пятнадцатое и прошла безукоризненно.

И вот при каких обстоятельствах.

На поле в январе не стоит ничего. Ни буфетов, ни бараков, ни балаганов, ни павильона. Рабочие чертежи буфетов инженер только подписывает — их подпишут двадцать первого числа, — и лес ещё не свезён, и мёрзлую землю под сваи никто не бил.

Есть снег в четверть аршина, есть ямы под ним, есть овраг, который снегом не скроешь, и есть колья с номерами, забитые подрядчиком по шнуру.

По этим кольям и вели пробу.

Оцепление стало по диспозиции в семь сорок пять при назначенных восьми, ещё в темноте. Двести сорок городовых и двадцать два околоточных заняли места по точному расписанию: не «участок такой-то», а «от кола № 41 до канавы, лицом к оврагу, интервал шесть шагов». Пожарная часть выставила бочки, врачебный пункт развернулся за двадцать две минуты.

И войска.

Войска сделали то, ради чего, я думаю, всё это и затевалось: