АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер
— Господин Миллер, — сказал я, откладывая бумагу, — да вы не волнуйтесь. Тут и крючкотворства-то никакого нет. В управе просто напутали. Во-первых, фамилия у вас в бумаге написана неверно — вы Миллер, а здесь Мюллер. Это уже повод признать требование недействительным. Во-вторых, статья, на которую они ссылаются, о заведениях с наемными рабочими, а вы ремесленник-одиночка. И, наконец, в-третьих, никакого второго подмастерья у вас нет, и это может подтвердить хоть Остап, хоть соседи.
Портной ударил себя ладонью по колену и засмеялся.
— Ну, я же говорил! — воскликнул он. — Толковый ты, сразу видно. Господь тебя ко мне не случайно привел.
— Сейчас я составлю от вашего имени прошение с разъяснением, — сказал я. — А вы завтра с утра отнесете его в управу. И пусть в мещанской книге сверят ваши записи. Думаю, через день-другой вопрос будет закрыт.
Когда я закончил писать, он поднялся, подошел ко мне и крепко пожал руку.
— Вот спасибо, Аркадий Ильич, — сказал он. — Ты меня выручил. А я, уж будь покоен, отблагодарю. Сюртук твой доведу так, что сам губернатор обзавидуется. И, может, еще что пригодится, приходи в любое время, для тебя у меня двери открыты.
Дворянская встретила меня тихим шелестом голых еще лип и блеском луж под серым небом. Но уже за два квартала до дома с медным шаром на воротах я услышал гул. Сначала подумал ветер, но потом различил возбужденные голоса, собачий лай и какой-то общий, захлебывающийся галдеж.
Я прибавил шагу и, завернув за угол, остановился.
Перед воротами Веретенникова творилось столпотворение. У калитки, сбившейся с петель, толпилось человек тридцать, если не больше. Какие-то бабы в платках, два мастеровых с ведрами извести, мальчишки с булками под мышками, отставной солдат с костылем, даже приказчик из мучной лавки в фартуке, перемазанном мукой. Все галдели, толкались, лезли друг на друга, пытаясь заглянуть поверх забора.
Глава 13
— Да пустите же! — кричала толстая баба, потрясая пустой корзиной. — Мне только к барину, только одну минуточку! Я ему, может, сметану принесла!
— Каку сметану, дура! — орал мужик в картузе, отпихивая ее локтем. — Тут дело государственное! Сказано, будут раздавать деньги под расписку! Всем поровну!
— Врешь ты все! — влезал мастеровой, размахивая ведром с известью, от которой во все стороны летели белые брызги. — Не деньги, а часы золотые! У его высокоблагородия будто бы клад нашли, в погребе! Сто штук часов! Он их и раздаривает с утра!
— Да что вы мелете! — визжала бабенка в драном тулупе. — Никаких часов! Он лебедя завел! Механического! Который яйца несет серебряные! Я сама слышала от кухарки его, Марфы!
— Лебедь! — захохотал кто-то. — Скажешь тоже! Яйца! Это ж не курица, а лебедь!
— А хоть бы и лебедь! Он у него в кабинете сидит, крыльями бьет и несет по яйцу в день! А как снесешь — так и кажи всем! Барин, говорят, обещал нынче показать!
Я слушал и не верил ушам. Какой лебедь? Какие сто часов? Кто пустил этот бред? Вчера на приеме Веретенников и впрямь говорил что-то о механизмах, о том, что его дед ловил осетров, но чтобы дойти до такой околесицы…
Толпа между тем росла. К воротам подходили все новые люди: дворник с метлой, какие-то две гимназистки с книжками, прижатыми к груди, лавочник с озабоченным лицом. Кто-то уже тряс калитку, и та ходила ходуном, но изнутри ее держал, судя по всему, садовник или кучер, потому что из-за забора слышались сдавленные ругательства.
— Господа! Побойтесь Бога! — раздался вдруг над толпой высокий голос. — Что за базар вы устроили у моего дома?
Все разом обернулись. На крыльце, кутаясь в старый халат с кистями, стоял сам Веретенников. Волосы его были всклокочены, на носу сидели очки, съехавшие набок, а в руке он держал недоеденный бутерброд с колбасой.
Толпа ахнула и подалась назад, но не разбежалась. Напротив, все загалдели еще громче:
— Барин! Барин! А правда, что вы лебедя завели?
— Покажите часы!
— А деньги будут?
— Мне бы яйцо серебряное! Хоть одно! У меня семеро по лавкам!
Веретенников побагровел, пожевал бутерброд, потом вдруг замахал им, как жезлом, и закричал:
— Да что вы, ополоумели все разом⁈ Какие часы⁈ Какой лебедь⁈ Это все кухарка моя, дура старая, разболтала! Она вчера слышала, как я гостям рассказывал про кукушку в часах моего покойного батюшки, а переврала — теперь выходит, будто у меня в доме кукушка серебряные яйца несет! Стыд и срам! Разойдитесь, пока я городового не кликнул!
Толпа загудела разочарованно, но расходиться не спешила. Кто-то уже начал ворчать, что барин, мол, сам виноват — нечего было про кукушек говорить. Другой крикнул, что все равно хочет посмотреть, хоть на чучело. Веретенников только сплюнул и, заметив меня, отчаянно замахал рукой:
— Аркадий Ильич! Голубчик! Сюда, сюда! Скорее! Вот ведь напасть! Никогда не думал, что моя кукушка соберет под окнами полгорода!
Я протиснулся сквозь толпу, чувствуя, как чья-то корзина врезается мне в бок, и наконец добрался до калитки. Веретенников, бросив бутерброд прямо в толпу — и тот был немедленно пойман каким-то мальчишкой, — втащил меня внутрь и захлопнул калитку, навалившись на нее плечом.
— Уф! — выдохнул он, стирая пот со лба. — Вот уж никогда не думал, что доживу до того, что мой дом осаждают, как крепость! Из-за кукушки, подумать только!
Он был так растерян и одновременно комичен, что я не выдержал и расхохотался. Веретенников посмотрел на меня, поправил очки и вдруг тоже захихикал, а потом и захохотал, держась за перила.
— Ну, Аркаша, — проговорил он, отсмеявшись и утирая глаза, — добро пожаловать в мой сумасшедший дом. Ты, я вижу, единственный человек, который пришел не за лебедиными яйцами.
— И я очень рад, Платон Ильич, — ответил я, все еще улыбаясь. — Потому что мне нужен не лебедь, а ваш здравый смысл и ваша память.
Он кивнул, взял меня под локоть и повел к дому, мимо клумбы с прошлогодними стеблями и облезлого каменного льва, на морде которого сидела наглая ворона.
— Ну, раз так, пойдем, голубчик. Чай уже простыл, но