Линия иной судьбы 5 - Дмитрий Соловей

Я сделал короткую паузу и посмотрел на них обоих.

— Это то, что я уже сделал для своей страны в двадцать один год. А теперь у меня к вам простой вопрос, товарищи: а что значительного сделали в своей жизни вы? Вам ведь двадцать пять или около того?

Вадим и Олег переглянулись. На их лицах проступили багровые пятна. Олег кашлянул в кулак, отвёл взгляд к окну и невнятно пробурчал:

— Ну… у нас своя работа, Жериков. Не всем же химиками быть. Мы это… врагов советской власти ищем. Режим, бдительность… Отчизну защищаем.

Мне стало окончательно противно.

Вся их «защита Отчизны» сводилась к тому, чтобы караулить перспективных специалистов и склонять их к так называемому сотрудничеству, чтобы потом те, работая в НИИ, строчили доносы в Первый отдел. Разговаривать с этими товарищами больше не хотелось. Я отвернулся к окну. В памяти сами собой всплыли строки одного стихотворения из Борькиного сборника, которое к моему удивлению, цензура не выкинула.

Я прочитал их вслух:

— Не прикрывай красивыми словами

Поступок, что достоин лишь стыда.

Пускай о нём судачат между нами —

Не станет низость честной никогда.

Не называй предательство ошибкой,

Не торопись его обосновать.

Как ни маскируй его своей улыбкой —

Иного имени ему не дать.

Погоны, звания и блеск медалей

Не перевесят подлости иной.

Вы душу за отчёты распродали,

Прикрывшись волчьей этой игрой.

Полковник поднялся со стула. Лицо его казалось каменным, но в глазах застыло странное выражение. Он, в отличие от своих дуболомов, стихи понял. Белов написал эти строки после ареста отца, когда многие приятели и друзья отвернулись от него.

— До свидания, — попрощался со мной Черных, даже не взглянув на подчинённых.

Похоже, на этом все извинения и закончились. Вадим и Олег, не говоря ни слова, боком выскользнули из номера. Полковник кивнул мне и молча вышел следом.

Злость постепенно уходила, оставляя после себя только брезгливость и недоумение. Зачем? Зачем они вообще затеяли этот цирк?

В то, что полковник Черных внезапно осознал всю низость методов своих подчинённых и раскаялся, я не верил. Чёрную кошку не отмыть добела. Полковник далеко не молод. Он благополучно пережил тридцать седьмой, прошёл через сталинские чистки, уцелел, когда расстреляли Берию и начали вычищать его ставленников. Такие люди не просто умели приспосабливаться — они обладали звериным чутьём на перемену политического ветра. Наверняка Черных выжил именно потому, что знал, под чьим портретом нужно сидеть и какие лозунги выкрикивать в данный момент.

Сегодня партия велела блюсти «социалистическую законность» и извиняться перед ценными кадрами? Что ж, полковник наденет маску справедливого наставника и выставит своих чересчур ретивых исполнителей в неприглядном свете. Потребуется завтра снова искать «врагов народа» и шить дела? Его рука не дрогнет.

И эти его извинения… Это была не вспышка совести. Это был холодный расчёт опытного человека, которого вышестоящее начальство за такую топорную работу по головке не погладит. С такими людьми нужно быть осторожнее. Они никогда не забывают тех, перед кем им пришлось — пусть даже формально — отступить и признать свою неправоту.

Прошло несколько дней. В лаборатории Института биофизики всё шло как по маслу: накладок больше не было, новые партии гемостатических губок выходили безупречными. Я откровенно бездельничал и даже начал немного скучать.

Борису, в отличие от меня, скучать было некогда. Приближалось открытие Всемирного фестиваля молодёжи и студентов. Студентов творческих вузов вроде ВГИКа, которым предстояло непосредственно общаться с иностранцами, перед фестивалем снова гоняли через Первый отдел, и Борис запаниковал.

— Валька… Насчёт фестиваля. Нам выдали анкеты. Требуют указать девичьи фамилии матерей, смену личных данных, прежние места прописки… Всё, Валя. А если они начнут по архивам ЗАГСов и картотекам МВД сверять, почему я был Хмель Борис Владимирович, а стал Беловым? Они же до всего докопаются!

— Борь, ну-ка выдохни, — я ухватил друга за плечо. — Ты чего паникуешь? Забыл, о чём я тебя предупреждал ещё тогда, когда мы эти бумаги во ВГИК заполняли?

Борька опустил голову на руки.

— Ты главное вспомни, — продолжил я. — Юридически у тебя всё чисто. Паспорт законный? Законный. Фамилия матери указана как положено? Указана. От отца ты публично и официально отказался на комсомольском собрании? Отказался. Формально ты перед советским законом чист.

Я сделал паузу.

— На дворе, в конце концов, июль пятьдесят седьмого, а не пятьдесят первого. После XX съезда многое изменилось. Идёт пересмотр старых дел, реабилитация. Статья 58−10 никуда не делась, но времена уже не те. Так что не накручивай себя раньше времени.

— И что делать? — никак не успокаивался Борис.

— Пиши анкету ровно так, как мы писали во ВГИК. Один в один, буква в букву. Никаких новых подробностей от себя не добавляй. Поверь мне, сейчас им от вас нужно совсем другое. Главное — чтобы ты прошёл проверку и не дал повода придраться к формальностям.

Паника из глаз Бориса постепенно ушла. В институт он отправился уже гораздо увереннее.

А вечером я слушал пересказ событий этого дня и ухмылялся.

— Валька, ты не представляешь, что было! — начал вещать Борька. — Нас три часа в актовом зале мариновали. Приехал какой-то чин из ЦК комсомола и ещё два хмурых товарища в серых костюмах. Я конспектировал каждое слово, как примерный студент.

Он схватил тетрадь и принялся читать вслух:

— Итак, пункт первый: «Категорически запрещается вступать в дискуссии на политические темы. При попытках зарубежных провокаторов навязать обсуждение XX съезда, культа личности или прошлогодних событий в Венгрии — немедленно сворачивать разговор. Переводить беседу на тему дружбы народов, успехов советского кинематографа и строительства Братской ГЭС».

Борька поднял глаза от тетради.

— Понял масштаб, Валя? Если тебя спросят про Сталина — говори про гидроэлектростанцию!

Он перевернул страницу и продолжил:

— Пункт второй: «Запрещается принимать от иностранцев любые подарки, сувениры, предметы одежды и печатную продукцию. Обратить особое внимание комсомольцев на то, что враждебные элементы могут использовать Фестиваль для засылки идеологической заразы».

Борька сделал многозначительную паузу.

— А дальше вообще шедевр. Нам объяснили, что в одежду могут быть зашиты тифозные вши, а иностранные жевательные резинки и конфеты якобы могут содержать сильнодействующие яды.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Не смешно, Валька! Они это совершенно серьёзно говорили.

Похоже, что Комитет государственной безопасности перестраховывался как мог.

— Ну