Жена офицера. Я тебя отвоюю - Анастасия Дмитриевна Петрова

чувства.

И тут же, как ведром дерьма окатили, всё, что было после.

Её слезы. Мои слова. Поцелуй с Лерой, от одного упоминания которого теперь хочется блевать.

— Ты на меня так смотришь, будто извиниться хочешь, — слабо дёргает уголком губ Яра. — Не

надо.

— Хочу, — голос звучит хрипло. — И извинюсь. Но не сейчас. Сейчас просто знай, что я помню.

Всё. Себя, нас, всё помню.

Она мягко прикладывает палец к моим губам.

— Потом. Давай всё потом, Глеб. Я так устала…

И столько в ее словах боли, что внутри всё узлом завязывается.

Киваю. Сажусь рядом, притягивая её к себе. Она утыкается носом мне в шею и обмякает.

Глажу её по спине, пересчитывая пальцами позвонки. Совсем исхудала. Как только чувствую,

что она задремала, аккуратно укладываю её на подушку. Сам ложусь рядом, натягивая одеяло.

Засыпать страшно, вдруг открою глаза, а в башке опять пустота? Но организм отключает меня

принудительно.

И я лечу в ад. Мне снится Пашка.

Не просто тень из кошмаров, а тот самый зелёный лейтенант, которого к нам прислали за пару

месяцев до пиздеца. Всё совал мне фотографии своей невесты из сибирских ебеней, дурак...

Гул вертушки. Крики.

«Паша, пригнись!»

Грохот взрыва такой, что вышибает перепонки и выворачивает нутро наизнанку. Тащу его на

себе, зажимаю рану, ору дурниной, чтобы не отключался. Кровь на руках горячая и липкая, её

слишком до хрена.

Собственная боль где-то фоном — плечо, а потом сильный рикошет в голову.

— Товарищ подполковник, — шепчет побелевшими губами лейтенант. — Я Сашке письмо не успел…

Скажите ей...

— Сам скажешь! — рычу я, волоча его в укрытие. — Сам, мать твою!

А потом наступает темнота. И тишина, от которой закладывает уши.

Просыпаюсь рывком. Тело в мыле, сердце лупит где-то в горле.

Ладонь Яры ложится мне на грудь, впечатывается туда, где рёбра ходуном ходят.

Гладит, моя девочка. Успокаивает.

— Глеб... — шепчет сквозь сон. — Я здесь.

Смотрю на неё. На спутанные тёмные кудри, на её худую руку, защищающую меня от моих же

демонов. И меня просто сносит.

Таким диким, отчаянным желанием быть с ней, что зубы сводит. Не животный голод, я хочу

чувствовать её всю. Доказать ей, что вот он я — настоящий. Тот, который помнит. Который её,

блядь, любит.

Осторожно провожу ладонью по её щеке. Вздрагивает, распахивает свои зелёные омуты.

— Что? — сонно моргает. — Опять кошмар? Ты весь мокрый...

Не отвечаю. Просто наклоняюсь и накрываю её губы своими. В этот раз не как в душе на одних

инстинктах.

Сейчас все медленно и осознанно. Вбивая в этот поцелуй то, что сейчас не могу выговорить.

«Прости меня».

Яра каменеет на секунду, а потом подаётся навстречу. Руки обвивают мою шею, пальцы

зарываются в волосы, и я чувствую солёный вкус на губах.

Плачет беззвучно, просто слёзы катятся по щекам.

— Тише, — глухо шепчу, стирая влагу большими пальцами. — Тише, маленькая. Всё. Я здесь.

Больше никаких провалов в памяти, никуда я не денусь. Поняла?

Она судорожно кивает, захлёбываясь воздухом, и я снова её целую.

Трогаю её так, будто заново изучаю, хотя на самом деле каждое движение — мышечная память. Я

помню всё. Как она выгибается от поцелуев за ухом. Какие звуки издает, когда веду ладонью по

внутренней стороне бедра. Как сжимается вокруг меня — тесная, горячая, моя.

Это не секс. Это возвращение домой. После дерьмовой, выматывающей мозги войны, после

бесконечного холода.

Она подо мной, надо мной, везде. Её сбитое дыхание, её шёпот с моим именем на губах звучит

как молитва. И я отвечаю, вжимая её в матрас, до одури боясь навредить животу, но

остановиться уже выше моих сил.

Глава 53. Ярослава

— Добрый день! — отвечаю я, на ходу прижимая телефон к уху и торопливо спускаясь по

ступеням подъезда.

Утро сегодня выдалось суматошным. Глеб, как обычно, уехал на реабилитацию, а я банально

проспала. Пришлось на бегу давиться бутербродом, обжигаться чаем и наспех стягивать

непослушные волосы в тугой узел.

Я готовлю для мужа сюрприз и теперь жутко нервничаю из-за того, как он отреагирует. Разумом

я понимаю, что это должно стать радостью — ведь каждому из нас нужны рядом близкие люди. У

Глеба сейчас есть только я, но помимо этого есть мать и сестра, которых я и пригласила в

гости. И теперь катастрофически опаздываю на вокзал, чтобы их встретить.

— Ярослава, — голос Орлова-старшего по телефону звучит сухо и отстраненно. Однако сам факт

звонка говорит о том, что он все-таки нашел для меня время. — Узнал несколько деталей по

твоей просьбе.

Я как раз успеваю втиснуться в переполненный автобус, крепче перехватывая трубку.

— Ох, Вадим Юрьевич, я совсем забыла сказать… В общем, к Глебу вернулась память. Он

вспомнил почти всё.

Я жду хотя бы тени облегчения в его голосе, но в ответ раздается лишь короткий, жесткий

смешок.

— Вот как. Что ж, тогда с него и спрашивать будут, как со здорового.

— Спрашивать? — я непонимающе хмурюсь, пытаясь удержать равновесие на повороте. — Не совсем

вас понимаю.

— А меня и не нужно понимать. Меня нужно внимательно слушать, Ярослава. — его командирский

тон внезапно лишает меня воздуха. — В ходе боевых действий твой ненаглядный нарушил приказ и

повел двух бойцов в самый эпицентр обстрела. Подобные выходки за ним числились и раньше, но

тогда обходилось без жертв. Сейчас Павел Астахов уже несколько месяцев в коме. Состояние

критическое, врачи не дают и пятидесяти процентов на то, что он выживет. И знаешь, Ярослава,

я закрывать на это глаза не стану. Как и комиссия. Спросим с твоего мужа по полной.

— Подождите… — внутри всё обрывается и падает куда-то в пустоту. — Вадим Юрьевич…

— Хватит, — резко осекает он. — Я и так сделал для тебя больше, чем должен был. Поблажек не

будет. И еще один важный нюанс: с твоим отцом у нас тоже возникли серьезные разногласия.

Надеюсь, наши семьи больше ничего связывать не будет.

Он отключается, даже не дождавшись моего ответа. Короткие гудки отрезвляют, болезненно

ударяя по нервам. Я тупо смотрю в окно автобуса, мы как раз подъезжаем к метро.

Из салона меня едва ли не выносит потоком людей. Пассажиры торопятся, кто-то раздраженно

цокает,