Народный юрист II - Алексис Опсокополос

Я подошёл к проходной — будка с окошком, турникет, за стеклом немолодой охранник в серой форме. При моём появлении он неохотно оторвался от монитора, на котором, судя по звукам, шёл какой-то фильм.

— Добрый день, — сказал я в окошко. — Таранов, к Агнии Аркадьевне. Мне назначено.

— Да, предупредили, — произнёс охранник, после чего нажал что-то под стойкой, и турникет щёлкнул. — Проходите. Административный корпус прямо, второй этаж.

— Спасибо, дорогу помню, — ответил я и прошёл через турникет.

Двор за проходной почти не изменился, разве что у административного корпуса прибавилось машин: в субботу их было три-четыре, сегодня набралось с десяток. Рампа так и стояла с опущенными дверями, без единой фуры, и над корпусами висела тишина. Работала фабрика теперь три дня в неделю, и вторник в эти три дня, похоже, не входил. Зато в вестибюле ходили люди с бумагами, где-то звонил телефон, по лестнице мне навстречу спустились две женщины с папками. Цеха молчали, но контора пока ещё жила.

По лестнице на второй этаж я поднимался не торопясь и прикидывал, с чего начать разговор. Заходить издалека, с банка и сроков, смысла не было: Агния с первой секунды будет ждать ответа по своему делу и любые подходы прочитает как подготовку к отказу. Значит, в лоб.

Дверь в приёмную стояла открытой. Я вошёл. Молоденькая секретарша при моём появлении торопливо сунула под стол телефон и поднялась мне навстречу.

— Здравствуйте, — вежливо произнесла она и улыбнулась. — Проходите, пожалуйста, вас ждут.

Секретарша обошла стол, открыла передо мной дверь кабинета и посторонилась.

— Спасибо, — ответил я и шагнул через порог.

Агния сидела за столом Романа, над разложенными бумагами, и поднялась, едва я вошёл.

— Здравствуйте, Илья, — сказала она, вышла из-за стола и протянула мне руку. — Рада вас видеть.

— Добрый день, — ответил я, пожимая её руку.

Пальцы у Агнии были ледяные. Она показала мне на кресло у журнального столика, сама села напротив, на самый край кожаного дивана.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Я готовился начать трудный разговор, а она нервно крутила пальцами обручальное кольцо и ждала. Понятно, чего ждала — ответа на вопрос: берусь ли я за оспаривание завещания её мужа. Я же про себя решил твёрдо: об этом сегодня ни слова.

— Что вы хотели, Илья? — спросила Агния первой, не выдержав паузы. — С чем приехали?

— Я приехал поговорить о вашей дочери, — ответил я.

Голованова посмотрела на меня с нескрываемым удивлением, и кольцо на её пальце остановилось.

— Вчера, когда я был с Ариной на старой фабрике, я понял её «нет», — продолжил я. — То самое, об которое вы бьётесь с тех пор, как решили продавать.

Агния на это ничего не ответила. Она молчала и ждала. И я стал рассказывать.

— Арине не нужна вся эта фабрика. Ни корпуса, ни линия, ни миллиарды, которые это всё стоит. Она переживает об одном: что перестанут выпускаться пряники «Головановъ». Для неё эти пряники и есть отец. Пока они выпускаются, отец ещё как бы с ней. Поэтому она и говорит своё «нет» — не вам назло. Это не каприз и не упрямство. Это её попытка спасти последнее, что у неё осталось от отца.

Я выдержал паузу. Агния не шевелилась.

— Вы говорили у нас в конторе: дочь вырастет и поймёт, — продолжил я. — Так вот — не поймёт. И не простит. Потерю фабрики она простить сможет. А того, что мать убила память об отце, не простит никогда.

— Что вы такое говорите⁈ — возмущённо воскликнула Агния и аж приподнялась. — Это я убиваю память⁈ Я⁈ Я спасаю нас обеих! И у меня осталось чуть больше двух недель! Банк требует деньги, покупатель уйдёт, и всё! Мы вообще всё потеряем! Да как вы смеете говорить, что я что-то там убиваю⁈

На болевую точку я попал с первого раза — отдачей меня едва не снесло вместе с креслом. По-хорошему, сейчас полагалось сдать назад и дать ей остыть. Только дай я ей эту передышку, она бы снова закрылась, и второго такого случая у меня могло и не быть. Поэтому я решил идти ва-банк.

— Ответьте мне на один вопрос, — сказал я. — Это будет очень жёсткий вопрос. И, возможно, он покажется вам некорректным. Но вам самой не жалко продавать дело вашего мужа?

Я повёл рукой по кабинету: по полкам с пряниками, по дипломам над диваном, по кубкам, по витрине.

— Вам не жалко, что всё это пропадёт?

Агния открыла было рот, но ничего не сказала. Она перевела взгляд с меня на полки, долго на них смотрела. Затем опять взглянула на меня, какое-то время молчала, а потом ответила. Тихо и пугающе спокойно:

— Да я ненавижу эти пряники.

Я на секунду потерял дар речи. К любому ответу я был готов: к слезам, к крику, к «не твоё дело». К этому — нет.

— В смысле? — растерявшись, спросил я. — Как это — ненавидите? Почему?

И тут её прорвало.

— А вот так! — со злостью ответила Агния, и от её спокойствия не осталось и следа. — Ненавижу! У меня из-за этих пряников вся жизнь пошла под откос. Муж жил только ими. Только ими, понимаете? Фабрика сожрала его целиком, без остатка. Я его, по сути, потеряла ещё десять лет назад. Не в марте, а десять лет назад!

Говорила она всё быстрее, и, похоже, это копилось внутри неё годами и только теперь нашло выход наружу.

— Подруги мне твердят: Агния, чего ты на жизнь жалуешься? Муж не пьёт, не гуляет, даже любовницы нет. А я сижу, слушаю и думаю: лучше бы любовница была. После любовницы хоть чуть-чуть времени на семью оставалось бы. От любовниц мужья хотя бы иногда домой возвращаются. А мой возвращался с фабрики на фабрику.

Она уже не смотрела на меня. Смотрела куда-то мимо, в стену с фотографиями цехов, и говорила туда.

— Все нам завидовали, говорили: вы богатые стали, обеспеченные. А мне было лучше, когда мы были необеспеченные. Мы в нищете никогда не жили, не подумайте. Просто машины не было. Жили в хрущёвке. Но мы были счастливы. Я-то уж точно была счастлива. Муж, наверное, и потом был счастлив — со своими дурацкими пряниками. А я уже нет! Понимаете? Я прокляла тот день, когда он решил заняться этим всем!

Я сидел не шевелясь и не перебивая.

— Дочке-то всё равно было, — продолжала Агния. — Папа на выходных с ней немного пообщался — и всё,