Лиходеева. Игры с нечистью - Марьяна Брай

Я непроизвольно повела плечом, сдувая воображаемую пылинку. В этот момент я поймала себя на жесте, который когда-то видела у отца — он так тоже сдувал несуществующие пылинки, готовя плечо под погон, когда играл в карты. Старая привычка, въевшаяся в подкорку.

— Безумие тоже логично, если знать его правила, — отрезала я. — Но мы отвлеклись. Что с новым мальчиком? С Обольским?

Лицо Алексея омрачилось.

— Его отец, господин Обольский… Это катастрофа. Он, пожалуй, единственный из всех родителей, кто до сих пор имеет вес при дворе и в министерствах. Семья не была на виду, они жили уединенно, и кто-то, ну, преступник… если он есть, конечно, видимо, решил, что они — легкая мишень. Обольский не выходит из Управления и больницы. Он требует результатов, он кричит на жандармов, он мешает врачам. Он раздавлен горем, но его гнев… он парализует работу.

Я внимательно слушала, понимая, куда он клонит.

— И что вы предлагаете? Почему вы рассказываете это мне?

Алексей подался вперед, понизив голос.

— Помогите нам, Анна. Поговорите с ним. В одежде сестры милосердия, с вашим спокойствием и этим вашим умением… проникать в душу. Он не слушает чиновников, он видит в нас только врагов, которые не смогли защитить его сына. Но вы… вы для него будете ангелом утешения.

Я ощутила, как внутри шевельнулся азарт. Поговорить с родственником жертвы — это лучший способ узнать детали, которые не попадают в протоколы. Но Обольский — скандалист и влиятельный человек — не самый приятный объект для беседы. С такими нужно играть тонко.

— Когда и где я могу его найти? — спросила я, уже прикидывая в голове план разговора.

— Завтра утром, — Алексей заметно воспрял духом, его плечи расслабились. — Сразу после врачебного обхода он приходит в палату к сыну. Доктор Венчицкий его жалеет, пускает, но и он уже не может постоянно отвечать на одни и те же вопросы. Если вы… если вы его перехватите, это будет спасением для всех.

Я кивнула, глядя вдаль, где на горизонте уже собирались первые за последние дни тучки.

— Хорошо, Алексей. Договоритесь с доктором, чтобы меня пропустили без лишних расспросов. Я займусь господином Обольским. Но учтите — я буду задавать свои вопросы. И ответы на них могут вам не понравиться.

Алексей улыбнулся — впервые за весь разговор.

— Я верю, что вы поможете, Анна. Почему-то я в этом абсолютно уверен.

Он ушел, а я осталась сидеть на скамье, чувствуя, как осеннее солнце греет мне спину. В душе начинала теплиться надежда на новые вводные для моей схемы.

Я автоматически коснулась крючка на поясе через ткань платья и поймала себя на том, что приобрела новую привычку, успокаивающую с одной стороны, а с другой, постоянно напоминающую, в каком мире мне приходится жить.

Пора было возвращаться домой. Нужно было подготовиться к завтрашнему утру, ведь роль «ангела утешения» требовала куда больше сил, чем роль «охотника на бесов».

Вечер в моей новой квартире наступил незаметно. Степанида ушла, оставив на плите котелок с ароматным супом и идеальный порядок. Я зажгла лампу и снова подошла к своей «паутине» на стене. Вдруг за спиной раздался шорох. Я не оборачиваясь знала — это Лука. Он вернулся от портного.

— Ну что, моя дорогая «благодетельница»? — его голос был пропитан ядом и усталостью. — Твой портняжка — сущий клад. Если бы ты видела, как он дрожит, когда берет в руки иглу! Он думает, что за ним следят стены. Он прав, конечно… только он не знает, КТО именно за ним следит.

— Ты сделал то, что я просила? — спросила я, глядя на нити связей между детьми.

— Сделал, сделал, — Бес материализовался в кресле, закинув ногу на ногу. — Но это скучно, Анна. Ты превращаешь меня в какого-то… надзирателя. Дай мне волю, и я вытрясу из него всё за одну ночь!

Я медленно обернулась к нему.

— Нет, Лука. Мы будем действовать иначе. Завтра я иду к Обольскому. Отцу последней жертвы. И мне нужно, чтобы ты был моими ушами там, где я не смогу услышать.

Лука прищурился, и в его желтоватых глазах блеснул интерес.

— Обольский? Старый хрыч с манией величия? О, это будет забавно. Он так сильно боится потерять контроль, что его страх пахнет старым железом. Ладно, Анна. Я посмотрю на твое выступление. Но помни — портной долго не протянет. Его мысли… они уже начинают гнить.

Я ничего не ответила. Я думала о завтрашнем утре, и об отце, который теряет сына. В этой игре ставки росли с каждым часом, и я не могла позволить себе проиграть. Завтрашний день должен был дать мне ответ или погрузить в еще большее отчаяние.

— Посмотрим, — прошептала я в пустоту комнаты.

— Посмотрим, — Лука лишь хмыкнул и растворился в тенях, оставив меня наедине с моими схемами.

Солнце, которое еще утром казалось благословением, исчезло за какие-то секунды и налетел такой ветер, что подол платья из вечно стоящего колом сатина начал облегать ноги.

Я шла по направлению к Градской больнице, и в голове, словно заезженная пластинка, прокручивались слова Алексея об Обольском. Последний мальчик. Последний ли он в этой жуткой картине, которую кто-то усердно рисовал на холсте Петербурга?

Лука материализовался рядом со мной прямо у ворот больницы. Он выглядел... помятым. Его обычный лоск куда-то исчез, глаза горели лихорадочным, голодным блеском.

— Ты отправила меня к этому ничтожному человечишке, Анна, — прошипел он, едва поспевая за моим быстрым шагом. — Ты хоть представляешь, как это унизительно? Стоять за спиной у человека, который мечтает не о величии, а о том, чтобы его стежки были ровнее, чем у соседа? Его страхи пахнут дешевым мылом и старым потом. Тьфу!

— Зато это честный страх, Лука, — отрезала я, не глядя на него. — И ты исполнишь то, что я велела. Если он виновен — он должен начать видеть свои грехи в каждом зеркале. А сейчас замолчи. Мне нужно очаровать одного очень рассерженного отца.

Внутри больницы, кажется, время замирало. И я теперь уверена уже была, что место это куда хуже прозекторской, потому что болезнь источает фон, как радиация, и