Колхоз имени будущего 1: Механизатор широкого профиля - Арсений Громов

И сон этот я потом видел ещё раза четыре за десять лет, и всякий раз он был один и тот же, и всякий раз я во сне не удивлялся ничему, а только досадовал, что не могу найти причину.

Просыпался я после него без всякой тоски.

Я, товарищи, вообще про ту жизнь тосковал редко и мало, и вовсе не от чёрствости. Тосковать по ней означало бы признать, что здешняя — временная. А здешняя была не временная. Здесь у меня была мать, сестра, восемь человек в бригаде и восемнадцать гектаров, за которые я отвечал головой.

Тосковал я, если уж на то пошло, по инструменту.

Двадцатого декабря я пришёл домой в семь вечера — рано, впервые за месяц.

Мать была на ферме. Нюрка сидела за столом при лампе и решала задачи.

Я сел напротив и стал смотреть, как она пишет, и она это чувствовала и писала всё медленнее, и наконец оторвалась от тетради.

— Егор.

— Что, Нюр?

— Ты в роно-то ходил, как обещал?

Я мог соврать. Я даже начал соображать, как это сделать поприличнее, — и вдруг сообразил, что она весь этот месяц молчала не для того, чтобы меня наказать.

Она молчала, чтобы не спрашивать. Потому что спросить и услышать «нет» ей было страшнее, чем не спрашивать вовсе.

— Не ходил, Нюр.

Она приняла это так, как принимают взрослые, услышав ровно то, чего ждали, и опустилась к тетради.

— В январе схожу, — сказал я.

— Ага, — сказала Нюрка.

И вот это её «ага» я вспоминаю чаще, чем сорванную спину, одиннадцать тракторов и всё, что я в тот декабрь построил.

Игнат Матвеевич Тюрин умер двадцать девятого декабря пятьдесят третьего года, в четверть одиннадцатого утра, на одиннадцатой версте дороги Кулиги — Осташино.

Пишу это первой строкой, чтобы дальше никто ничего не ждал.

Мы его не довезли. Глава эта о том, из чего складываются одиннадцать вёрст.

Про Игната Матвеевича я к тому декабрю знал немного, и вот это немногое.

Пятьдесят восемь лет. В бригаде с тридцать шестого года. Воевал с сорок первого по сорок четвёртый, был ранен в бедро под Витебском, вернулся в сентябре сорок четвёртого, в октябре сел на трактор и больше с него не слезал. Хромал. Жена Матрёна Ильинична, дочь замужем в Галиче, сына убили в сорок втором под Ржевом, и про сына он не говорил ни разу за все полгода, а я узнал это от Мишки.

Он был лучшим по качеству работы во всей второй бригаде и худшим по выработке, и это одно и то же свойство, только с двух сторон.

В июле его списали со всех бригад как непригодного по хромоте, и я взял его в мастерскую, и он за три дня поднял машину, которой не было в списке. В сентябре я снял его с собственного трактора и посадил на Пустошинский клин, где он оборвал корпус на камне. В сентябре же он согласился пахать Гарь без отвалов и сказал: если спросят — я не знал, а если очень спросят — скажу, что знал.

Вот, собственно, и всё, что я про него знал.

Больше мне узнать не пришлось.

Двадцать восьмого декабря он весь день работал.

Утром на разнарядке был, днём собирал коробку на девятую машину, в пятом часу ушёл домой раньше обычного и сказал, что что-то поел не то.

В восьмом часу вечера за мной прибежала его жена, Матрёна Ильинична, и прибежала без платка.

Изба у Тюриных стояла посреди села, вторая от колодца.

В избе к тому часу набилось человек восемь соседок, и все они делали то, что делают в деревне в таких случаях: грели воду, которую никто не просил, и говорили вполголоса о том, что у Пелагеи в позапрошлом годе было точно так же и обошлось.

Он лежал на кровати у печи, на боку, подтянув колени к животу, и лежал очень тихо.

Тишина эта была первым, что я заметил, и она мне не понравилась, хотя объяснить я себе тогда ничего не мог. Объяснили потом: человек с прободением лежит неподвижно оттого, что от всякого движения делается хуже.

Лицо у него было бледное, с сероватым оттенком, и вокруг рта — синева.

— Игнат Матвеич.

— Ничего, — сказал он, не открывая глаз. — Отпустит. У меня это второй раз. В сорок девятом было, отпустило через сутки.

— Матрёна Ильинична. За фельдшером посылали?

— Дык куда посылать-то на ночь глядя.

— Мишка. Бери Серка и в Никольское.

Мишка выскочил, не спросив ничего, и это было единственное решение той ночи, которое я принял вовремя.

Никольское — шесть вёрст. Раиса Тимофеевна приехала в половине одиннадцатого, то есть через два часа и десять минут, и по тем дорогам и в ту погоду это было очень быстро.

Осмотр занял у неё меньше минуты.

Она откинула одеяло, положила ладонь на живот, чуть надавила и тут же убрала руку.

— Давно?

— С четырёх часов, — сказала Матрёна Ильинична.

— Рвало?

— Раз.

Раиса Тимофеевна выпрямилась и постояла секунды три.

Дальше она говорила только глаголами, и я эту манеру у неё запомнил на всю жизнь: она в тот год работала на пять деревень одна и на длинные слова времени не имела.

— Живот доскообразный. Прободение. Нужен хирург. Везите в район. Сейчас.

— Раиса Тимофеевна, а вы?

— А я ничего не могу, — сказала она. — У меня в сумке ничего для этого нет и быть не может. Тут режут. Режут в районе.

Она села на лавку и стала натягивать варежки.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. Часов шесть. Может, восемь. Чем позже, тем меньше толку от операции. — Она встала. — Собирайте. Я еду с вами.

* * *

Теперь про то, на чём мы могли ехать. Я перебираю это по порядку — так же, как перебирал тогда и как перебирал потом ещё лет двадцать.

Автомашина в нашем колхозе одна, полуторка, стоит с весны без резины и без горючего. К декабрю на ней не было ещё и аккумулятора: сняли в октябре и поставили на движок к молотилке.

Трактор. Тракторов у бригады одиннадцать, и все одиннадцать