Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Я открыл рот.

И закрыл, потому что это была правда.

Это была абсолютно точная, никем, кроме неё, не увиденная правда, и она её сформулировала за четыре секунды, сидя с иголкой, в двадцать один год.

— Люд.

— Я не сержусь. Ты не думай.

— Я думаю.

— Не думай. — Она подняла глаза. — Мне просто надо было это один раз произнести вслух. Произнесла. Всё.

И больше в тот вечер про это не было ни слова.

Мы посидели ещё с полчаса, попили чаю, поговорили про Мещеряковых и про сервиз, и она проводила меня до калитки, и всё было нормально.

Всё было совершенно нормально.

Двадцатого, пока мы стояли из-за дождя, на нефтебазе работала комиссия.

Про это я узнал не сразу и по кускам, потому что в те дни мне было не до Кузьмина.

Приехало трое: двое из районного объединения и один из финотдела.

Они просидели там два дня, всё пересчитали, всё перемерили, подняли книги за три года и уехали, ничего никому не объявив.

Кузьмин ходил после этого точно такой же.

Он так же сидел в будке, так же наливал чай, так же говорил доброжелательно, и по нему нельзя было сказать ровным счётом ничего.

Двадцать девятого он выдал мне без единого слова остаток лимита — двенадцать тонн, полностью по бумаге, с накладной, оформленной так, что и придраться нельзя.

Я потом эту накладную вспоминал.

Веник в те же дни ходил довольный, потому что «сработало», и один раз сообщил мне, что районное объединение подтвердило получение акта и что назначена проверка.

— Я знаю, Эдуард.

— Вы, по-моему, опять недовольны.

— Я занят.

Он посмотрел на меня, кивнул и ушёл, и я потом полдня думал, что надо было ему что-то объяснить, и не придумал что.

Зину я в те дни видел один раз, в конторе, второго октября.

Она сидела над сводкой и считала.

— Лыткин.

— Я.

— По вашему звену три тысячи двести центнеров. Это второй результат.

— А первый?

— Дудник. Три тысячи четыреста.

— У него комбайн лучше.

— У него комбайн хуже, — не поднимая головы. — У него «Нива» семьдесят девятого, у вас восемьдесят первого.

— Тогда он молодец.

— Он молодец.

Она перевернула лист.

— У вас свадьба перенесена?

— Перенесена.

— На когда?

— Двадцать девятое.

Зина записала это в свой рабочий блокнот — не в клеёнчатый, а в обычный, — и я на секунду подумал, зачем ей это.

— У меня по двадцать девятому наряд на вывозку, — объяснила она, не дожидаясь вопроса. — Сниму людей.

— Спасибо.

— Не за что.

Хор в эти дни ожил.

С третьего октября он собирался уже три раза в неделю, потому что уборка кончилась и вечера освободились, и в клубе с шести до восьми стоял такой гул, что Верка мыла фойе с закрытой дверью.

Их было пятнадцать.

Дробот вёл низ, Прохоров стоял в строю, Мишка пел мимо, и Нина в первую же неделю после уборки заставила их разучить второй номер.

Уборку мы кончили третьего октября.

Взяли четыре тысячи четыреста восемьдесят гектаров из четырёх с половиной тысяч. Двадцать гектаров ушли под снег на Сухом логу — они там ушли под снег и в прошлом году, и в позапрошлом, потому что это Сухой лог.

Урожайность вышла двенадцать и четыре.

Это, между прочим, был лучший результат за пять лет, и в районе нас поставили вторыми, и Аркадию Павловичу дали грамоту.

Комбайны ставили на хранение четвёртого и пятого.

Это отдельный день в году, и он невесёлый.

Машины сгоняют в один ряд за мастерской, сливают воду, снимают ремни и цепи, вынимают аккумуляторы, поднимают на подставки, чтобы не садились скаты, и накрывают чем есть.

Брезента у нас на всё не хватало никогда.

В тот год хватило на пять комбайнов из одиннадцати, остальные накрыли рубероидом, старыми транспортёрными лентами и щитами, и все понимали, что за зиму под этим наберётся снега и весной мы опять будем выгребать из бункеров воду.

Веник по этому поводу написал.

Он написал служебную записку про необходимость приобретения укрывного материала, приложил расчёт по площадям и подал Сомову, и Сомов её взял, прочитал и молча положил в папку.

— Не дадут, — объяснил он Венику.

— Я знаю. Но пусть будет.

Сомов на него посмотрел и в первый раз на моей памяти ничего не возразил.

А я в тот день, слезая с кабины в последний раз, поймал себя на дурацком чувстве.

Мы отработали шестьдесят четыре дня. Я в этой кабине с первого августа провёл больше времени, чем дома, и знал в ней каждый звук, и разговаривал с ней вслух.

И вот всё, и до июля она стоит под рубероидом.

Санька в это время сливал воду.

— Дядь Петь.

— Ну.

— А в июле её опять из-под этого доставать?

— Опять.

— Дурдом.

Это было, по-моему, самое длинное высказывание, которое он сделал за всю уборку.

Назначили мы, кстати, раньше — первого октября, в субботу, за два дня до конца.

Сели у Тихоновых, вчетвером, и никто уже не плакал и не поджимал губ, потому что всё было решено заранее, каждым по отдельности, и оставалось назвать число.

— Двадцать девятое октября, — назвала тётя Нюра.

— Суббота?

— Суббота. До Казанской.

Мать посчитала на пальцах.

— А мясо?

— Мясо перекупим. Кузнецовы в октябре колют.

И всё.

Я сидел за тем же столом, на том же месте, и смотрел на скатерть, и никакого чувства у меня по этому поводу не было вообще — ни облегчения, ни досады, ничего.

Людка сидела напротив и смотрела на меня.

Смотрела она недолго, секунды две, и потом стала разливать чай.

А я согласился с числом и стал думать про то, что на Сухом логу двадцать гектаров всё равно уйдут под снег и что списывать их будет Зина.

Ответ из района пришёл десятого октября.

Пришёл он не Венику и не председателю, а в правление, официальной бумагой из районного объединения «Сельхозтехника», с исходящим номером и с двумя подписями.

Я его прочитал у Зины на столе, стоя, вверх ногами, как обычно.