АдвокатЪ - 4 - Саша Фишер

Мартыныч засопел, но подчинился. Швейцар бросился за чернильницей. Горничная перестала плакать и смотрела на меня с почти суеверным ужасом.

Когда запись была сделана, я попросил дать ему снять копию с нужной страницы. Мартыныч заартачился, но я положил на стойку пару медных монет и выразительно посмотрел на него.

— Мне нужна лишь копия записи, — сказал я негромко. — Официально все оформим позже.

Потом я повернулся к баронессе.

— Сударыня, — сказал я с поклоном. — Если желаете, я могу помочь вам оформить заявление в полицию…

— Нет-нет, я не хочу вас задерживать… — баронесса покачала головой. — Скажите этим людям, чтобы подали извозчика, и я немедленно отправлюсь в полицию сама!

— Баронесса просит подать ей извозчика, — перевел я. Юный портье просветлел лицом и бросился прочь из холла. А я склонился над журналом и переписал нужные мне данные. Потом пододвинул лист к швейцару. Он крякнул, вздохнул. Покосился на баронессу. Но заверил, что копия из журнала верна.

Дожидаться извозчика баронессы я не стал. Когда она поднялась к себе, я покинул «Волжский берег» и бегом помчался к тому же самому полицейскому участку, куда собиралась ехать и баронесса.

На крыльце полицейского участка стоял Митяй. Он был мрачен, руки в карманах. Вид у него был такой, будто ему только что устроили выволочку.

— Ну что, добыл молоко? — спросил я.

— Добыл, — Митяй мрачно сплюнул. — Лучше не напоминай… Герман Петрович на меня так вызверился, что мне же в лицо всю эту крынку и выплеснул. Мол, за смертью меня только посылать… И потом тоже… — он сначала скривился, потом прищурился. — А что это у тебя вид такой победный? Ты что-то добыл?

— А то! — я подмигнул. — Суда же еще, надеюсь, не было?

— Не, — мотнул головой Митяй. — Вроде как, завтра только…

— Вот и отлично, — я рванул к двери, но Митяй ухватил меня за рукав.

— Эй, стой! — сказал он. — А мне ты сначала не хочешь рассказать?

— Хочу, — сказал я. — Но потом. И никуда не уходи, у меня к тебе еще одно дело. Заскочу только к Герману Петровичу…

— Как бы он тебя с лестницы не спустил… — Митяй покачал головой. — Слышал бы ты, какими словами он тебя крыл…

— Постараюсь увернуться, — усмехнулся я и открыл дверь полицейского участка.

У двери кабинета я помедлил, поправил воротничок, расправил плечи и решительно постучал.

— Войдите! — голос Германа Петровича звучал так резко, что я едва не вздрогнул.

Я вошел. Герман Петрович стоял у окна, спиной ко мне, плечи напряжены, пальцы нервно барабанили по стеклу. На столе царил кавардак. Папки разбросаны, чернильница сдвинута на край, перо валялось на полу, а стул для посетителей был опрокинут.

— А, господин Голенев, — не оборачиваясь, процедил следователь с нескрываемым ядом в голосе — Явились полюбоваться на дело рук своих? Или пришли предложить еще какую-нибудь гениальную комбинацию, чтобы окончательно утопить и меня, и доктора, и себя заодно?

Я не отступил. В конце концов, я знал, зачем пришел.

— Герман Петрович, я понимаю ваше раздражение, — начал я ровно. — Но я не намерен оправдываться. Я принес то, что может изменить положение.

— О, разумеется! — он резко обернулся. Лицо осунувшееся, глаза покраснели, под кожей ходят желваки. — Вы, юноша, как всегда, все предусмотрели. Наверное, притащили показания дюжины святых, которые видели, как Никифорова лично подписывала договор с дьяволом? Только поздно. Мне запрещено следствие! За-пре-ще-но! — он чеканил каждое слово. — А мировой судья, этот старый маразматик, подпишет ее невиновность, как пить дать. И Емельянов уже завтра к полудню выведет ее из суда под ручку и рассылая воздушные поцелуи. И тогда — ищи-свищи. Ищите, господин стратег, свою неудавшуюся авантюру.

Я выждал, пока он выговорится, и, когда он умолк, тяжело дыша, сделал шаг вперед и положил на край стола свои бумаги. Поднял опрокинутый стул и сел на него без приглашения.

— Вот именно поэтому, Герман Петрович, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — я и пришел. Вы запретили себе вести следствие, но не запретили мне собирать сведения. И вот, полюбопытствуйте.

Он уставился на бумаги. Потом, криво усмехнувшись, всё же протянул руку и взял первую.

— Что это? — спросил он, беря первый лист. — «Я, Ксанф Георгиади, хозяин кофейни…». — Он пробежал глазами по тексту, и по мере чтения его брови поползли вверх. — Так, так… Значит, наша «добропорядочная вдова» не так уж и добропорядочна. Любовница Сычева? Того самого, что мы взяли за вымогательство?

— Того самого, — подтвердил я. — Ксанф готов дать эти показания под присягой. Он видел их вместе неоднократно, они снимали у него комнаты. Понимаете?

Следователь не ответил, но я видел, как загорелись его глаза. Он потянулся ко второму листку.

— Это из гостиницы «Волжский берег». — Я не стал дожидаться вопросов. — Заявление постоялицы из четырнадцатого номера, баронессы фон Кенигсмарк, которая утверждает, что у нее пропала брошь, и что подозревает в краже нашу Никифорову, которая с 4 апреля снимала люкс вместе с Сычевым… Подозрение — это, конечно, не доказательство…

— А это? — Герман Петрович уже нетерпеливо перебирал бумаги. — Копия из журнала гостиницы! Номер снят на имя Сычева и Никифоровой одновременно? Да это же прямая улика сожительства и соучастия!

Он поднял на меня взгляд, и впервые за все время в нем мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, по крайней мере, на хищный интерес.

— Откуда это у вас, Голенев? — спросил он уже совсем другим тоном.

— Неважно, — я чуть улыбнулся. — Важно то, что эти бумаги, будучи приобщены к делу, во-первых, дадут мировому судье основания не отпускать Никифорову прямо из зала суда, а во-вторых, послужат поводом для возобновления следствия по вновь открывшимся обстоятельствам. Вы сами знаете, мировой судья, каким бы он ни был, не посмеет проигнорировать прямые свидетельства связи подсудимой с другим преступником и подозрение в краже. Он побоится скандала в уездном городе, где каждый чих разносится за версту. А Емельянов, при всей своей ловкости, не сможет опровергнуть записи в журнале и показания Ксанфа.

Герман Петрович медленно опустился на стул, не сводя глаз с бумаг. Пауза затянулась. Я уже начал беспокоиться, не перегнул ли палку.

— Вы… вы понимаете, что это меняет? — наконец произнес он хрипло. — Если это все подлинное…

— Подлинное, — твердо сказал я. — Ксанф не станет свидетельствовать об аферах Сычева и Никифоровой, но связь их готов подтвердить. Гостиничный портье, который дал копию журнала, может показать подлинник.

Следователь шумно выдохнул и вдруг