Прорыв - Константин Градов
За тот кусок ночи, что я их слушал, я узнал о них больше, чем за месяц наблюдения в бинокль. Они не спешили. Они не переговаривались. Они пришли не чинить дыру, а поставить новый ряд перед старым — то есть у них была не беда, а работа по плану, расписанная так же, как у меня расписана моя.
Мезенцев с Дроздовым лежали там, между ними и нами.
Я сосчитал промежутки: до трёх часов оставалось два.
Второй ракеты я не ждал.
Германец пустил её не над проволокой. Над воронкой.
Значит, с их передового поста уже минуту смотрели сюда. Смотрели и ждали. Ждали, пока мы поверим, что нас нет.
Пулемёт взял сразу и низко.
Первую очередь он положил по гребню. По мне сыпануло землёй. Вторую взял левее. Туда, где лежали двое.
Дроздов дополз сам. Свалился в воду на дне. Лежал, дышал, мотал головой: цел.
Мезенцева вытаскивал Шадрин.
В три приёма, между очередями. Пулемёт смолкал — Шадрин полз. Пулемёт брал — Шадрин лежал.
Каждый раз в тишине он говорил раненому что-то короткое. Не слова. Звук, каким подгоняют лошадь на подъёме.
Мы приняли Мезенцева за руки. Пуля вошла ему в бедро сзади и вышла спереди, и кровь шла ровно, без толчков, — значит, не в жилу.
— Пакет.
— Есть пакет.
Ковтун разрезал штанину ножом, прижал к выходной ране подушечку из пакета и туго повёл бинт вокруг бедра. Кровь проступила через первые обороты; он наложил поверх ещё один, не снимая первого.
Так у нас положено с зимы: промокшее не отрывать, давить поверх новым.
Назад ползли долго. Несли.
Шли по своему следу, как было уговорено с вечера. И под следующей ракетой след этот выступил дорогой: две борозды от локтей, полосы от сапог.
По такой дороге можно было положить очередь, не видя нас, и угадать.
Шадрин увёл нас вбок, шагов на десять. Остаток пути шли по нетронутому. Это стоило нам ещё двух промежутков и всего пота, какой во мне был.
В окоп нас приняли в четверть третьего, и в ту же минуту, точно по расписанию, лёгкие взялись за рукава — сперва за левый, потом за правый, и работали они по правому ровно так же, как весь предыдущий день: изредка и вслепую.
Мезенцева унесли к перевязочной палатке. Он не кричал ни разу, и уже потом, когда его подняли на носилки, спросил только, вернулся ли Дроздов.
* * *
Спать в ту ночь никто не лёг.
К четырём часам вернулись от перевязочной палатки носильщики и принесли пустые носилки и слово, что Мезенцева повезли дальше в тыл, к хирургу: бедро надо чистить, а чистить тут нечем и негде.
Дроздов сидел у стенки, растирая колени, и мокрая глина сохла на нём коркой.
— Дважды за одну ночь, — выговорил он ни к кому. — Первый раз он меня накрыл, когда я лежал, а второй — когда полз. Стало быть, ему всё равно.
— Ему не всё равно, — отозвался Шадрин от машин. — Он по ракете бьёт. Ты просто был там, где светло.
Донесение я написал к пяти утра и отправил с обоими кусками проволоки, завёрнутыми в бумагу отдельно.
Написал я его коротко и без единого слова о том, чего следует ожидать: девять строк в продолжение вчерашних одиннадцати. В шестой строке стояло: «правый рукав — заграждение цело, три ряда, проверено руками в 2 часа 40 минут; образец при сем».
Ланской позвонил сам в начале восьмого.
— Проволоку получил. Резаный и обломанный. Это убедительно.
— Тогда я прошу перенести час атаки на моём участке.
— Час атаки назначен не мной и не в корпусе.
Я молчал.
— Вы просите то, чего я не могу, и не просите того, что могу, — сказал Ланской. — Второе хуже. Слушайте: с одиннадцати даю вам сорок выстрелов по правому рукаву. Это всё, что я снял с расчёта соседней бригады, и это единственная цифра в нашем разговоре, которая от меня зависела.
— Сорок мало.
— Знаю, что мало. — Он задержал ответ, решая, говорить ли дальше. — Подполковник, у соседей справа то же самое. Ни один из них не донёс. Не оттого, что скрывают, а оттого, что не ходили щупать и полагают по виду, будто пробито. Я сорок выстрелов дал вам, а не им, единственно за кусок проволоки на моём столе.
— Тогда дайте эти сорок соседям, — предложил я. — У них шире фронт.
— У них в донесении стоит «проходы удовлетворительны».
— Так они не ходили щупать.
— Знаю, — сказал Ланской. — Дать им против их же бумаги я не могу. Отменить бумагу — тем более.
Он помолчал.
— Сколько вам надо на этот рукав по вашему счёту?
— Шестьсот.
— Значит, получите сорок.
Я записал этот разговор в тот же день, слово в слово, покуда помнил, и убрал листок к прочим, отдельно от двадцати.
В одиннадцать часов Тарабрин сел у щели с книжкой и часами.
Сорок выстрелов пришли не подряд, а с растяжкой в сорок минут, по одному в минуту. Мы смотрели на них втроём: я, Тарабрин и Свиридов, поднявшийся к нам со своего пункта.
Земля вставала на том же месте, и всякий раз казалось, что вот теперь-то и подняло кол.
— Двадцать первый, — говорил Тарабрин. — Двадцать второй. Перелёт, шагов на десять. Двадцать третий.
К концу дым снесло, и стало видно.
Один кол лежал. Второй стоял косо. Проволока между ними провисла и оттого выглядела хуже, чем была, а всё прочее, три ряда на пятьдесят шагов, стояло нетронутым.
— Два аршина, — Свиридов опустил бинокль. — Хорошая стрельба и два аршина.
Насмешки в этом не было ни на волос, и оттого вышло тяжелее.
Тарабрин записал число выстрелов, время и то, что вышло, закрыл книжку.
— Ваше высокоблагородие. А это в двадцать листов войдёт?
— Войдёт.
— Как записывать? Что сорок выстрелов на проход мало — так это и до нас знали.
— Записывай не «мало», — сказал я. — Записывай: сорок выстрелов дали два аршина, считал такой-то, при мне, двадцать третьего мая, с одиннадцати до без двадцати двенадцать. Число врать не умеет, а «мало» умеет.
* * *
Час атаки назвали в шестом часу вечера.
Утро двадцать четвёртого.