Русская Америка - Игорь Алмазов
— Андрей Ильич, на люке вдвое меньше, чем у шпигатов! — кричал мне Литке. — Это ветер его сгоняет! Я к вечеру всю палубу перемерю! — потом он подошёл ближе и сказал тише, кивнув на сопку, — А пепел не её. Её бы мы ночью видели, огнём. Горит где-то дальше по гряде.
— Сопку в журнал занесите, — сказал Врангель и отряхнул рукав. — С часом. А то в Петербурге не поверят, что она дымила без вашего дозволения.
Тех, кто стоял ночные вахты под пеплом, я смотрел в лазарете, по одному, с трубкой. Кашляли почти все, сухо, и в горле у них першило, а у троих покраснели и слезились глаза. Хрипов я ни у кого не нашёл. Глаза велел промывать, рот полоскать, на вахте закрывать лицо мокрой тряпицей, а пепел с палубы сметать за борт, пока он не намок и не схватился коркой.
* * *
Промасленный лист я показал Пестову в выгородке, при фонаре. Головнин дозволил мне ходить к нему с бумагами при часовом.
Держал он его за края, как держат чужое, и смотрел долго, отставив от глаз.
— Не та рука, что на кронштадтских списках, по каким места принимали, — сказал он. — Та была писарская, столичная, с завитками. Эта конторская, бойкая. — Он повёл пальцем над листом, не касаясь. — Эту я видел, ваше благородие. В Кальяо, на записке.
— На какой записке?
— Он мне её показал в первый день, на пристани. К самым глазам поднёс, а в руки не дал. Одно слово там было, «поклон», и рука вот эта. Петля под строкой та же, и «к» с хвостом.
— Про записку вы мне не говорили.
— Вы про записку не спрашивали, ваше благородие, — сказал Пестов и отдал мне лист.
Выходило у меня, что в цепи был ещё один. В Кронштадте велели, в Кальяо ждали, а записку тому, кто ждал, писал третий, конторский, по эту сторону океана, и той же рукой он подписывал охотские коносаменты. Сидел он там, где бьют компанейские кружки и пишут компанейские бумаги.
— Ваше благородие, — сказал Пестов, когда часовой уже отводил засов. — Рука конторская. А контора и в Петропавловске есть. Не сдавайте меня там.
— Доложу.
Головнину я сказал в тот же вечер. Капитан выслушал про записку и про руку, взял у меня промасленный лист, посмотрел его на просвет, на свечу, и вернул.
— Решу в Петропавловске, — сказал он.
Про Пестова он больше ничего не сказал, и я не спросил.
* * *
Последние полтораста миль до Уналашки мы шли двое суток, то в штиль, то в тумане, и в Капитанскую гавань вошли шестнадцатого июня пополудни. После кадьякских лесов остров стоял голый. Сопки, зелёные до половины, уходили вершинами в туман, и на склонах я не видел ни деревца, одну траву да мох, и ветер гнал по траве серые волны. Навстречу вышло с десяток байдарок, и сидели в них старики да подростки. Гребцы в камлеях молча шли рядом со шлюпом и смотрели на нас снизу.
На берегу стояли бараборы, несколько изб и компанейская контора, низкая, крытая дёрном, и у пристани ждало человек двадцать. Встретили нас тихо, салютовать здесь было нечем. Люди у пристани стояли худые, в парках из птичьих шкурок, и двое стариков кашляли, отворачиваясь от ветра, глухо и мокро, и я отметил их про себя на завтра. Прошка нёс за мной сумку и с Жуаном, вертевшимся у сходни, по-прежнему не разговаривал.
Правитель конторы, седой, в сюртуке старого покроя, обрадовался нам так, что заговорил ещё на мостках и не умолкал до самой конторы. Головнина он усадил у себя в горнице над конторскими книгами, а мне отвёл каморку при конторе и чай принёс сам, в компанейской кружке. Допив, я перевернул её. Три буквы в кругу, и ободок в том же месте не сошёлся. Бьют их в Охотске, на все колонии.
— А вам, господин лекарь, поручение, — сказал правитель, и лицо у него стало важное. — Хранил, как велено.
Он полез в сундук у стены и рылся там долго, под сукном и под бумагами, и говорил, не оборачиваясь. Про зимовку, про то, что партия ушла на промысел и байдарок осталось мало, что рыба нынче пошла поздно и что в боку у него колет к дождю. Пальцы у него были кривые, в узлах на суставах. Бок я обещал посмотреть утром.
— Лекаря у нас отродясь не бывало, — говорил он в сундук. — Часовня есть, а батюшку последний раз видели при отце Макарии, лет двадцать тому. Я сам и кровь пускаю, и зубы рву, клещами, какими гвозди тянут. Про всё здесь узнаём, господин лекарь, только поздно.
Вынул он свёрток в холстине, перевязанный бечёвкой крест-накрест, и стал развязывать узел зубами, а я ждал.
— В начале мая был человек, — говорил он сквозь бечёвку. — С компанейским бригом, прямо с Ситхи, мимо Кадьяка, на Охотск шли. Обходительный, грамотный. По-нашему говорил чисто, ровно по книжке читал. Про вас всё знал, что подлекарь на шлюпе молодой и что идёте вы от Кадьяка на Уналашку. Отдал на сохранение и велел отдать подлекарю Вершинину со шлюпа «Камчатка», когда шлюп придёт. Так и сказал, когда придёт, а не ежели. За хранение рубль серебром оставил. Я ещё подумал, богатый человек, коли за холстину рубль серебром даёт, не ассигнацией.
Свёрток он положил передо мной на стол и отошёл к окну, деликатно, поглядывая через плечо.
Фамилию мою он выговорил без запинки, как выговаривают её те, кто читал её написанной.
Холстину я развернул. Внутри лежал ларец, обтянутый бурой кожей, потёртой по рёбрам, о четырёх углах, и углы у него были тупые и стёртые. Я положил на крышку ладонь, от запястья до кончиков пальцев, и ларец вышел длиннее на два пальца.
Крышку я поднял, и подалась она легко, на кожаных петлях. Ларец был пуст. Изнутри его