Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Отбросил я эту мысль потому, что она была неправильная.

Через год он их выучит. Он их выучит именно потому, что он такой: он выучит их специально, как выучил, что такое кошма и как копают яму, и будет петь наравне со всеми, попадая мимо нот.

А своим он всё равно не станет.

Только это уже не будет иметь никакого значения.

Людку я увидел один раз за весь день.

Она была у Дроботов — пришла к трём, с матерью, и села с бабами на кухне, и оттуда почти не выходила.

Мы встретились в сенях.

Я шёл за папиросами к телогрейке, она несла пустое блюдо, и в сенях было темно и тесно, и мы разошлись боком.

— Привет.

— Привет.

Она остановилась.

— Ты ел?

— Ел.

— Ну и хорошо.

И пошла дальше.

Вот и весь разговор, и он занял секунд восемь, и в нём не было ничего плохого: она не язвила, не дулась и не молчала многозначительно.

Она просто спросила, ел ли я.

Так спрашивают у своих, между делом, когда некогда, и в этом смысле всё было в полном порядке — и именно поэтому я про этот разговор потом вспоминал.

Потому что сегодня был день нашей свадьбы.

И мы оба провели его в чужих домах, на чужих проводах, и встретились в сенях на восемь секунд, и никто из нас про это не обмолвился.

А первое своё решение бригадиром я принял в тот же день, за столом.

Ко мне подошёл Гнидин.

Он подошёл с той стороны стола, наклонился и заговорил в ухо, и от него уже шло.

— Петь. Слышь.

— Слышу.

— Мне в понедельник надо в райцентр.

— Зачем?

— К брату.

Я знал, зачем ему в райцентр к брату в понедельник, и он знал, что я знаю, и оба мы знали, что в понедельник у меня первый наряд.

— Не отпущу.

Он выпрямился.

— Чего?

— В понедельник не отпущу. Иди во вторник.

— Так во вторник поезда нет.

— Значит, в среду.

Гнидин постоял, глядя на меня сверху.

— Ты, значит, вот так.

— Вот так.

— Ну-ну.

И отошёл.

Я сидел за столом на чужих проводах, в субботу, за два дня до приказа, и уже отказал первому человеку.

Отказал я правильно.

Я это знал тогда и знаю сейчас: он бы поехал в понедельник, вернулся бы в среду и вышел бы в четверг, и в четверг от него было бы никакого толку.

И всё-таки первое, что я сделал бригадиром, было — отказал.

К шести стало темнеть, и народ стал расходиться по домам к скотине.

Расходились не совсем: обещали вернуться и половина вернулась.

Я вышел покурить на крыльцо и там нашёл Мишку.

Он сидел на ступеньке в одной рубахе, на морозе, и курил, и по нему было видно, что он вышел не курить.

Я сел рядом.

Мы посидели молча.

— Петь.

— Ну.

— Я ему всё сказал?

— В смысле?

— Ну, что надо. — Мишка затянулся. — Я вчера ещё три раза перечитывал, что записал. Вроде всё.

— Всё.

— Про деньги сказал?

— Не знаю.

— Не сказал. Про деньги не сказал.

Он встал.

— Мишк.

— Я быстро.

И пошёл в дом, и я через окно видел, как он наклонился к Кольке и минуты две ему что-то говорил в ухо, а Колька кивал.

Вернулся он и сел обратно.

— Сказал?

— Сказал.

Мы опять помолчали.

— Он вернётся через два года.

Мишка повернулся ко мне.

— Ты откуда знаешь?

Соврать я мог.

Мне надо было сказать одну фразу, и фраза эта была бы неправдой по форме и правдой по существу, потому что я действительно знал, что Колька Дробот был жив в девяностых.

— Ниоткуда. Просто два года — это два года. Все возвращаются.

— Не все.

— Мишк.

— Не все, Петь. — Он смотрел в темноту. — У нас в семьдесят втором в части двое.

Я промолчал.

— Ладно. — Он встал. — Пойдём, а то холодно.

Ушёл я в девятом часу.

Дома мать уже спала, потому что вставать в четыре, а завтра воскресенье, но корова не знает про воскресенье.

На столе под полотенцем стояли два пирога.

Те самые, которые не отдали.

Я сел, отломил кусок и стал есть холодный пирог с черёмухой, и это была моя несостоявшаяся свадьба, в чистом виде, на тарелке.

Съел я оба.

Потом вышел на крыльцо.

Село в тот вечер гудело: у Дроботов ещё сидели, у Сорокиных ещё сидели, и оттуда, с двух концов, доносилось два разных пения, которые к середине улицы перемешивались.

Через восемь дней их обоих увезут.

Через две недели Мишка перестанет каждый день ходить к Дроботам, и через месяц — писать за Кольку в мастерской его фамилию в наряде по привычке.

А в понедельник я принимаю бригаду.

Я стоял на крыльце, курил и думал, что послезавтра надо будет с утра расставить людей на ремонт, и что Гнидин мне на этом наряде задаст вопрос, и я знаю какой, и знаю, что отвечать.

Про Людку я в тот вечер не думал вообще.

Ни разу.

Я вспомнил про неё уже в постели, за секунду до того, как заснуть, — вспомнил, что сегодня должна была быть наша свадьба, и что она сегодня весь день была где-то в этом же селе, и что я её за целый день не видел ни разу.

И заснул.

Тридцать первого я пришёл в мастерскую в половине седьмого.

Пришёл я на полчаса раньше, чем было нужно, и первые двадцать минут не знал, чем себя занять.

Наряд был назначен на семь.

За полгода до этого я приходил к семи, курил у ворот с мужиками, слушал, что кто говорит, и потом шёл работать. За полгода до этого мне было всё равно, во сколько прийти.

Теперь я пришёл в шесть тридцать, потому что бригадир должен прийти первым.

Никто мне этого не говорил.

Кабинет бригадира — это выгородка в углу мастерской.

Три на два с половиной, дощатая перегородка до потолка, окно во двор, стол, два стула, шкаф с нарядами за десять