Русская Америка - Игорь Алмазов

— Куда она? — спросил я.

— За маленькой, — сказала Акилина. — К тётке понесёт, в верхнюю барабару. Там не кашляют. А я тут с ним посижу. Мне он не страшный, я в его годы так кашляла, мать сказывала.

— Что ты ей сказала?

— Что кашель этот, как дым от жирника. Кто рядом сидит, тот и дышит. С обоими ей сидеть нельзя, так пусть с маленькой сидит, за этим я пригляжу. — Она пожала плечами. — Вы ей то же говорили. Он не то переводил. И кормить вы велели после, я слышала. Почему после?

— Потому что после приступа до следующего есть время. А сытого кашель выворачивает.

Она подумала и кивнула.

— Как с байдаркой. Грузить, когда волна прошла. — Она поглядела на меня снизу, не поднимая головы от Лукашки. — А вы где такой кашель видели?

— Далеко, — сказал я.

Дальше этого я ей сказать не мог, и она больше не спрашивала.

Ульяну унесли в тот же час. Унёс её не я и не мои слова, а четверть часа, которых у меня не было, и голос, которому поверили. В журнал я этого писать не стал, а про себя записал.

К вечеру, по моему счёту, грудных из барабар, где кашляли, унесли пятерых. Матери шли к Акилине сами и спрашивали, куда. Пелагея, соседка Агафьи, не пошла. Двухмесячный Кирилл у неё кашлял уже со свистом, и уносить его от кашля было поздно.

Прошку в тот вечер я нашёл у котла. Он сидел на корточках перед шестилетней девчонкой, держал её за плечи и не давал заваливаться, покуда её выгибало. Матери двух других в это время отворачивались. Он не отвернулся ни разу.

— Руки у тебя верные, — сказал я ему потом. — Крепче держи за плечи, а голову не трогай. Будешь мне при них вместо двоих.

Он посмотрел на меня так, будто я его ударил, и ничего не сказал. Хвалил я его в первый раз за два года.

* * *

Двадцать первого к ночи кашляли девятеро. У Лукашки вышло восемь приступов, на один больше вчерашнего, и я впервые подумал, что считаю не убыль, а прибыль.

В ночь на двадцать второе Кирилл перестал дышать.

Сидел я у котла и писал столбцы. Пелагея была в дальнем углу, за парусиной, при жирнике, и кормила. Потом стало тихо, и тишина эта была не та, какая бывает ночью в барабаре, где девять детей.

Кирилл не закашлял. Он открыл рот, и ничего не вышло. Грудь у него поднялась раз, другой, и стала. Лицо у него пошло сперва тёмным, потом серым, а губы синими, и сам он весь обмяк у матери на руках, как кладут мокрую тряпку.

У грудных этот кашель так и ходит. Они не кашляют. У них просто кончается вдох.

Я выхватил его у Пелагеи, и она закричала. Перевернул я его лицом вниз на левое предплечье, головой ниже груди, и ударил ребром ладони между лопаток, четыре раза подряд. Изо рта у него пошла слизь, густая, как клей. Тряпицу я намотал на палец и выгреб её, сколько достал.

Он дёрнулся, захрипел и вдохнул со свистом, свист этот был длинный, на полминуты, и в барабаре его слышали все. Потом его вырвало мне на руку, и он закричал.

Кричал он тонко и зло, и я в жизни не слышал ничего лучше.

Пелагея взяла его у меня и села на нары, и её трясло так, что я придержал ей локоть. Вдова принесла ковш с водой. Кондратьев стоял у котла с поленом в руках и не клал его в огонь.

Остальное я сделал уже руками, не думая: обтёр, растёр ему спину и ступни, обмакнул тряпицу в холодную воду из ведра и провёл по груди, и дал матери приложить его к груди, как только он взял. Он взял.

Тогда я сел на край нар и понял, что сделал.

В барабаре было, считая детей, четырнадцать человек. Десять из них не спали и все видели одно: лекарь взял у матери мёртвого, и мёртвый закричал.

Объяснять им, что он не был мёртв, что у грудных этот кашель запирает дыхание и слизь стоит в горле пробкой, и что всё дело было в четырёх ударах и в намотанной на палец тряпице, я не стал. Объяснять такое надо утром и сытым, а не ночью над живым ребёнком. К утру это будет знать селение, к вечеру правитель. Правитель раз в год пишет в Охотск и пишет подробно.

Утром Акилина подошла ко мне с ведром и поставила его, не выпуская дужки.

— На селении говорят, вы мёртвого подняли, — сказала она. — Я им сказала, что он не был мёртвый. — Она помолчала. — А он был?

— Нет, — сказал я. — У него в горле стояла слизь, и он не мог её вытолкнуть. Я вытолкнул за него. Всякая баба это сделает, если не станет голосить.

— Я так и сказала, — кивнула она и понесла ведро дальше.

К полудню на селении рассказывали по-прежнему.

* * *

Двадцать второго к ночи приступов стало меньше.

У Лукашки вышло пять. У девчонки вдовиной соседки четыре. У Кирилла дыхание пресекалось ещё дважды за сутки, и оба раза его подняли раньше меня: Пелагея сама перевернула его на руку и била между лопаток, а в другой раз это сделала вдова. Показал я им это утром, на свёрнутой парке, и заставил повторить по очереди всех матерей, и Прошку, и Ермакова.

С берега я в те трое суток не съезжал. Спал в барабаре у вдовы, у самого лаза, где дуло, по два часа. Новицкому журнал носил Скородумов, и Новицкий слал его обратно с точками на полях, а про ипекакуану в четверг не напомнил.

Ермаков двадцать второго обжёг руку о дужку котла, и Акилина перевязала её ему тут же, у огня, своей тряпицей, и что-то сказала, и засмеялась, и он засмеялся тоже. Прошка в тот вечер натаскал плавника вдвое против обычного и ни разу не сел.

К утру двадцать третьего у Лукашки вышло три приступа за ночь. Белки у него оставались в красных пятнах, и будет он кашлять ещё месяц, и свистеть будет до осени, но лицо у него темнеть перестало. Я считал столбцы и