Второй шанс для Лекаря. Том 8 - Алексей Аржанов

— Крыса, — прохрипел он, глядя мне за плечо. — Вон пошла, к ведру. Гоните её, сударь…

— Прогоним, Корней Демидыч, — сказал я. — Дайте-ка руку.

— А старик пускай не глядит, — забормотал он, отворачиваясь к стене. — Чего он в углу сидит? Чего глядит?

В углу никого не было. Беккер покосился туда, потом на меня и ничего не сказал.

Пульс у Зотова я считал по часам Беккера и насчитал сто двадцать шесть ударов. Сердце в слуховой трубке стучало часто, но ровно, и перебоев я не услышал. Потом я сунул ему под мышку градусник, который выдувал для меня в Петербурге Аким Фадеич, и держал, пока Беккер не махнул мне рукой.

— Тридцать восемь и четыре, — сказал я, поднеся градусник к свече.

— Это по какой же шкале? — нахмурился Беккер.

— По моей. Сто градусов меж тающим снегом и кипятком. По Реомюру выйдет около тридцати одного.

Беккер покачал головой и что-то записал. Тем временем я задрал Зотову мокрую рубаху и осмотрел грудь и живот. Сыпи не нашлось. Судить по этому о пятнистой горячке было ещё рано. Только с чего бы ей начаться ровно на третий день после того, как у человека отняли вино? Шея у него гнулась свободно, подбородок до груди я довёл ему сам, и он даже не поморщился. Шишек и ссадин на голове я не нашёл, зрачки были равные и от свечи сужались оба разом.

Оставались ещё дурман и белладонна. От них человек тоже бредит и ловит мух, только кожа у него при этом сохнет и горит, а рот делается сухим, как бумага. Зотов же, сколько я его ни трогал, был мокрым с головы до пят.

Я взял с подоконника чистый лист, сложил его вдвое и поднёс Зотову к самым глазам.

— Корней Демидыч, вот вам рецепт. Прочтите, что тут прописано.

Он сощурился и пошевелил губами.

— Кора хинная… — проговорил он. — Две драхмы… на три приёма. — Лоб его сморщился. — Почерк скверный. Кто писал?

Беккер выхватил у меня лист, перевернул и посмотрел на свет. Бумага была чиста с обеих сторон.

— Он читает пустой лист, — сказал Беккер.

— Читает, — согласился я. — Притворщик сказал бы, что лист пуст. Горячечному что ни подай, он в нём и увидит то, чего нет.

Пробу эту в моём веке знает всякий, кто дежурил ночами в приёмном покое, и зовут её по имени немца Рейхардта, который опишет её лет через сто. Беккеру я этого, понятно, не сказал.

— Горячка с перепою. Притворства тут нет, и сумасшествия тоже. Когда он пить перестал, сударыня? — спросил я жену.

Она покосилась на квартального.

— Говори, говори, — буркнул тот.

— В воскресенье, барин. Господа приехали, что с наследством судятся, все бутыли из подпола повынесли, а на ворота своего человека посадили. Велели, чтоб к суду был трезв. Он два дня ходил сам не свой, и руки тряслись. А в среду вскочил середь ночи да на улицу…

— Так и было, ваше благородие, — подтвердил квартальный. — Я его с мостовой подобрал. Босой, от чертей отбивался. Насилу вдвоём с караульным до дому довели.

Сказано всё это было при полиции и при управе — ради того я их сюда и вёз. Своего свидетеля двоюродные довели до горячки сами, и теперь это знали двое, которым поверит любой суд.

— Что станем делать? — спросил Беккер. Трубку свою он так и не раскурил. — Отворить ему кровь ещё раз?

— Решать вам, Людвиг Карлович. Я сказал, что вижу. Спросите моего мнения, скажу и его.

— Спрашиваю.

— Кровь больше не пускать. Он с потом потерял воды больше, чем выпил за эти дни. Ещё один ланцет, и сердце не выдержит.

Беккер хмыкнул и кивнул.

— Продолжайте.

Дальше я говорил, а хозяйка повторяла за мной шёпотом, загибая пальцы, и Беккер всякий раз кивал.

— Ставни держать как есть, а свечу не гасить ни днём, ни ночью. Ставьте её так, чтобы по углам тени не ходили, в темноте ему из каждого угла крысы полезут. В комнате не шуметь, дверью не хлопать.

— Свечу не гасить… не хлопать… — повторяла она.

— Поить тёплой водой: на кружку — щепоть соли и ложка сахару. По ложке, часто, как глотает, чтобы за день вышел весь кувшин. Уснёт, не будить и в рот не лить, захлебнётся. Проснётся, поить снова.

— По ложке… весь кувшин…

— Полотенца с рук снимите, он себе кисти перетрёт. Привяжите его простынёй через грудь мягко, чтобы мог повернуться. На лоб мокрое полотенце. И говорите с ним тихо. Зовите по имени и сказывайте, где он и какой нынче день, хоть по сто раз.

— А крысы? — спросила она. — Он же их видит.

— Пусть видит. Спорить с ним не надо. Скажите, что выгнали.

— А сон? — спросил Беккер. — Пятые сутки он не спит, так и сгореть недолго.

— Сон ему нужен прежде всего. Чем его дать и сколько, решайте сами.

— Боитесь, что скажут? — прищурился Беккер.

— Знаю, что скажут.

Беккер щёлкнул замком саквояжа и достал склянку.

— Лауданум. Двадцать пять капель сейчас, через час, ежели не уснёт, ещё пятнадцать. Возражаете?

— Нет.

Капли Беккер отсчитывал в ложку сам, шевеля губами, голову Зотову держала жена, и я к ложке не притронулся. Потом Беккер записал всё в журнал, проставил число и час, и квартальный, вытянув шею, следил за его пером.

Уснул Зотов после второй ложки, ближе к вечеру. Сперва он ещё бормотал про крыс и про старика в углу, потом пальцы его перестали щипать одеяло, и он задышал глубоко и ровно, с присвистом. Звук этот мне не понравился, и я велел жене повернуть мужа на бок. Только тогда я впервые за день сел.

— Сколько он проспит? — спросил Беккер.

— Сутки, а то и больше. Проснётся в уме, ежели всё пойдёт как надо.

Часов в доме не было, и считать мужнино дыхание я научил жену по молитве.

— Пока читаете «Отче наш», он должен вдохнуть раз пять, а то и шесть. Ежели три раза или меньше, трясите его, лейте на лицо воду и шлите в слободу за лекарем.

— Пять, — повторила она, шевеля губами. — А то и шесть…

Уже на улице Беккер раскуривал трубку и молчал. Потом сказал, глядя в переулок, что будет заходить к Зотову утром и вечером, а во вторник придёт затемно, и вдруг протянул