Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Обе были правы.

Верка была права по должности. Нина была права по существу.

И вот это, между прочим, самая частая конструкция в жизни, и я её к тому декабрю уже нагляделся достаточно, чтобы не иметь никакого мнения.

Кончилось всё восемнадцатого.

Восемнадцатого Верка объявила Нине, что если ей что-то не нравится, то пусть идёт со своим коллективом в мастерскую и там репетирует, а клуб она откроет в день смотра.

Нина ушла.

Репетировали в мастерской.

Шесть дней, с восемнадцатого по двадцать третье, в красном уголке, между стендом «Наши маяки» и ганинскими плакатами.

Я им топил печку.

Топил не из благородства, а потому, что печка в красном уголке моя, и потому, что если её не топить, там к вечеру плюс шесть.

Их было четырнадцать человек.

Дробот ушёл в армию, доярку одну сняли, потому что зима и дойка, зато прибавились двое новых: Пашка Гуров, которого отец опять отправил «чтоб при деле», и, неожиданно, Санька Кузнецов.

Санька пришёл сам, в ноябре.

Пришёл он молча, встал в задний ряд и с тех пор ходил через раз, и никто у него ничего не спрашивал.

Пели без инструмента.

Пианино осталось в клубе, и Нина работала руками и голосом, и к двадцать третьему у них было два номера, из которых один они держали, а второй — нет.

Двадцать третьего вечером Верка пришла в мастерскую.

Я это видел, потому что был у себя в выгородке и слышал, как открылась дверь.

Она вошла в красный уголок.

Они как раз стояли и разбирали второй номер, и Нина остановила их на середине фразы.

Что там было, я слышал через перегородку не целиком.

Я слышал, что говорили негромко, минуты четыре. Потом Верка вышла, прошла мимо моей двери, не заглянув, и ушла.

Через десять минут вышла Нина.

— Пётр Сергеевич, мы завтра репетируем в клубе. С двух.

— А что случилось?

— Ничего. Она сказала: приходите.

Смотр был в шесть.

Клуб набился так, как набивается три раза в год: на Новый год, на Октябрьские и вот так, когда приезжают чужие.

Приехало три автобуса.

Из Новосёлова, из Целинного и из «Восхода», и в каждом по двадцать-тридцать человек, и это была четверть зала.

Из района приехали двое.

Один — из отдела культуры, женщина лет сорока с блокнотом. Второй — инструктор райкома комсомола, молодой, который сидел в первом ряду и всё записывал.

Наши сидели плотно.

Я сидел в восьмом ряду, между Сомовым и Прохоровым. Мать сидела с бабами в четвёртом. Тётя Нюра — в шестом, с той же стороны, что и на Октябрьские.

Людка сидела в третьем ряду, с девчонками из сельпо.

Мы с ней за полтора месяца встречались раз шесть — в сельпо, на улице, — и оба раза здоровались нормально, и уже к декабрю на нас перестали смотреть.

Гошка Тюрин сидел с краю, в последнем ряду.

Трезвый.

Торжественная часть шла двадцать минут.

Говорил Пыжов, потом женщина из района, потом Ситников — коротко, четыре предложения, за что ему все были благодарны.

Потом пошли номера.

Первыми были школьники с литмонтажом, и это было ровно то, что бывает всегда: восемь человек стоят в линейку и по очереди выкрикивают строчки, и трое из восьми забывают текст.

Потом Новосёлово показало танец.

Танец был неплохой, шесть пар, и им хлопали хорошо.

Потом Целинное — вокальный дуэт, две девушки, и одна из них пела заметно лучше другой, и это было слышно всем.

Потом «Восход» — баянист.

Баянист был хороший, лучше нашего Твердохлеба, и Твердохлеб, сидевший через два человека от меня, слушал его с очень внимательным лицом и потом обронил: «Ну, у него инструмент».

Потом чтец из Новосёлова читал про целину.

И потом объявили нас.

Хор мастерской колхоза «Заря».

Четырнадцать человек вышли на сцену, и вышли они плохо: перепутали порядок, кто-то толкнулся, и в зале засмеялись.

Я сидел и внутренне сжался.

Потому что я их слышал в мастерской, я знал, что второй номер у них не готов, и я знал, что сейчас будет так, как всегда бывает в клубе на таких смотрах: споют средне, похлопают, и всё.

Нина села за пианино.

И случилось первое.

Клуб замолчал не когда они запели, а когда она взяла первый аккорд.

Пианино, настроенное ею в июле ключом деда Мещерякова, звучало в этом зале так, как оно не звучало с шестьдесят первого года, и это услышали все, включая тех, кто в музыке не понимает ничего.

Кто-то в зале выдохнул: «Ух ты».

Первый номер они спели хорошо.

Не отлично — хорошо. Дудник опять влез не туда, но влез один раз и быстро вылез, и низа не хватало, потому что Дробот был в армии.

Хлопали крепко.

Потом Нина встала из-за пианино и объявила второй номер.

Объявила она его сама, потому что Верка в этот момент была за кулисами, и я по её лицу понял, что что-то будет не по программе.

— Второй номер. Русская народная песня. Солист — Загорулько Михаил.

В зале зашумели.

Зашумели весело: Мишку в этом селе знали все сто двадцать человек и знали именно как Мишку — балабола, врушку про медведя, который поёт мимо и громко.

Кто-то отчётливо хмыкнул.

Прохоров рядом со мной обронил: «Ну, поехали».

Мишка вышел вперёд.

Он вышел на два шага вперёд от хора, в чёрном костюме, который был ему велик в плечах, и остановился, и стоял он совершенно не так, как стоял всегда.

Он не улыбался.

Он стоял, опустив руки, и смотрел куда-то поверх зала, и я в этот момент подумал, что он сейчас провалится и что это будет ужасно.

Нина взяла вступление.

И Мишка запел.

Он запел негромко.

Первую фразу он спел так тихо, что задние ряды подались вперёд, и в зале стало тихо по-настоящему, а не как бывает тихо в клубе.

Голос у него оказался высокий.

Не тонкий — высокий, чистый, с той открытой верхней нотой, которая бывает у людей, поющих с детства и никогда этому не учившихся.

Он пел, не форсируя.

Он не давил, не старался, не делал того, что делают самодеятельные певцы, когда хотят понравиться. Он просто пел, и слышно было каждое слово, и слова были обыкновенные, про то, что кто-то кого-то не дождался.

Хор вступил на втором куплете.

И получилось.

Четырнадцать человек, стоявших сзади,