Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Я спросил другое.

— Мам. Мне Семёныч в октябре обмолвился, что отцу в шестьдесят девятом бригаду предлагали.

Мать вязала.

Она довязала ряд, дошла до конца и только потом положила спицы на колени.

— Предлагали.

— И он отказался.

— Отказался.

— Почему?

Она посмотрела в окно.

За окном было темно и минус тридцать, и на стекле изнутри намёрзло, и она смотрела в это стекло, за которым ничего не было видно.

— Он мне тогда одну вещь выговорил. Я её запомнила, потому что не поняла.

— Какую?

— Он говорит: «Марфа, я на них писать не смогу».

Я сидел и молчал.

— Я его спрашиваю: на кого писать? Он говорит: на всех. Бригадир, говорит, должен на людей писать. Кто не вышел, кто выпил, кто сломал. Это, говорит, его работа.

Она взяла спицы обратно.

— Я ему говорю: так ведь и не пиши. Мало ли, кто чего должен.

— А он?

— А он говорит: тогда с меня спросят. А если я напишу — я потом с этим человеком в одной мастерской.

Мать связала несколько петель.

— Он тогда молодой был. Тридцать четыре года. Я думала, он глупости говорит.

Она подняла глаза.

— Я, Петя, только теперь поняла. В ноябре.

И больше ничего не прибавила.

Тут надо кое-что сказать, потому что иначе будет неправда.

Мне не стало легче.

Я не почувствовал ни родства, ни оправдания, ни того тёплого, что положено чувствовать, когда узнаёшь, что отец бы поступил как ты или не как ты.

Отец бы поступил не как я.

Ему предложили бригаду в тридцать четыре года, и он отказался, потому что не хотел писать на людей. Мне предложили в двадцать три, и я согласился, и через пять дней написал на Мишку, и написал правильно, и по-другому было нельзя.

И оба раза это было честно.

Он честно отказался, потому что знал про себя, что не сможет. Я честно согласился, потому что мне это нравилось.

Вот и вся разница.

И я в тот вечер очень отчётливо понял, что я не такой, как отец, и что я никогда таким не буду, и что мне тридцать четыре будет через одиннадцать лет, и к тому времени я буду уже совсем другой.

А он в тридцать восемь лёг под ЗИЛ.

Ганину я ничего не говорил.

Я не поблагодарил его, не стал ничего объяснять и не вернул папку.

Папку я забрал домой и положил в сундук, под грамоту.

В понедельник я его встретил в конторе, и мы поговорили про подставки — те самые, которые Мещеряков сварил в декабре, — и про то, что на трёх из них надо переварить упоры.

Про папку не прозвучало ни слова.

Он один раз посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, и я кивнул, и он кивнул, и на этом всё.

Больше мы к этому не возвращались никогда.

А в феврале гусак его пропустил.

Случилось это девятого числа, в четверг, и я это видел собственными глазами, потому что шёл в тридцати метрах сзади.

Гусака зимой держали во дворе.

Зимой он на улицу не выходил — холодно, — но в феврале, когда стало под двадцать и солнце, Кузнецова стала выпускать его во двор, а он повадился выходить за калитку.

Веник шёл из конторы.

Шёл он пешком, потому что велосипед зимой не ездит, и шёл он по своей стороне улицы, где всегда ходил.

Гусак вышел ему навстречу.

Он вышел из-за забора, встал посреди дороги и посмотрел.

Веник остановился.

Он остановился и — я это видел — приготовился: слегка развернулся боком, переложил портфель в левую руку.

Гусак постоял секунды три.

Потом повернулся и пошёл обратно во двор.

Веник постоял ещё немного.

Он постоял, посмотрел гусаку вслед, поправил очки и пошёл дальше.

Никакого торжества у него на лице не было.

Он вообще, по-моему, не понял, что произошло, и не придал этому никакого значения: гусь ушёл и ушёл, идти можно.

А я стоял в тридцати метрах и понимал, что это конец сюжета, который шёл восемь месяцев.

Мишке я не рассказал.

Мишка вёл счёт с июня и был бы, я думаю, единственным, кто оценил бы. Но я почему-то не рассказал ни ему, ни кому-нибудь ещё, и никто в селе про это не узнал.

Потому что рассказать это было невозможно.

Как рассказать, что гусь кого-то не тронул? Что тут рассказывать?

А между тем девятого февраля восемьдесят четвёртого года кузнецовский гусак посмотрел на Эдуарда Вениаминовича Ганина, инженера по технике безопасности колхоза «Заря», и решил, что этот тут ходит.

Домой я в тот вечер шёл долго.

Было девятое февраля, минус восемнадцать, ясно, и снег скрипел под валенками.

Я шёл и думал, что Семёныч пятнадцать лет сидел с этой бумагой в шкафу, что мать одиннадцать лет молчала, что отец в шестьдесят девятом отказался от бригады, и что я про всё это узнал за одну неделю.

И что никто из них мне ничего не рассказал.

Не потому, что скрывали. Просто у нас про это не разговаривают, и если бы не Ганин с его шкафом, я бы не узнал ничего и никогда.

Дома топилась печка.

Мать сидела и слушала радио, а по радио в тот вечер была траурная музыка, но мы этого ещё не знали, и она думала, что это концерт.

Про Андропова объявили десятого февраля в одиннадцать утра.

Мы в это время были в мастерской, и радио в мастерской висит над верстаком Мещерякова, и оно у нас работает всегда, потому что выключатель сломан с семьдесят девятого года.

Сначала пошла музыка.

Музыка шла с утра, и никто на неё не обратил внимания, потому что мы работали, а музыка по радио идёт всегда.

Потом стало понятно, какая это музыка.

Первым понял Мещеряков — ему восемьдесят один, и он это слышал уже трижды, — и он выпрямился у станка.

— Мужики. Кто-то помер.

Мастерская остановилась.

Все, кто там был, человек двенадцать, побросали работу и подошли к радио, и стояли вокруг верстака минут двадцать, пока не объявили.

Слушали молча.

Когда объявили, тоже помолчали, и потом Дудник посчитал вслух:

— Пятнадцать месяцев.

— Чего пятнадцать?

— Он пятнадцать месяцев был.