Мастер Начертаний 1-6 - Оливер Ло

* * *

На рассвете Мин уже стоял у грядок деда Лао. Старик поливал кусты из глиняного ковша, и вода лилась ровной тонкой струёй, отчего мята вздрагивала и распрямлялась.

— Дед Лао, научите меня посоху, — Мин склонился в уважительном поклоне.

Лао полил ещё два куста и поставил ковш.

— Нет.

— Мне нужно оружие средней дистанции. Кулаки не мои, меч вряд ли подходит моей философии. Копьё слишком громоздкое. Боевой шест подходит идеально — невзрачен, его никто не воспринимает всерьёз. И у меня есть одна задумка, которая сработает именно с длинным древком.

— Ты оглох, ученик? Я сказал нет!

— Я буду приходить каждый вечер. Полоть и таскать мешки. Поливать буду, пока хватит сил. Руки крепкие, на спине ещё можно мешки таскать неделями.

— У меня восемьдесят лет не было учеников. Это были лучшие восемьдесят лет моей жизни.

— Девяносто, — поправил Мин. — Мастер Вэнь Шу сказал, что вы перестали тренировать учеников девяносто лет назад.

Лао посмотрел из-под соломенной шляпы. Прищур стал ещё уже.

— Вэнь Шу болтает слишком много для человека, который растирает пасту.

— Он также сказал, что вы лучший боец с посохом во всей Долине.

— Был. Коленям этим уже много лет, в восемьдесят уже скрипели.

— Колени скрипят, а тяпкой вы убили сколопендру, не повернув головы. Мне не нужны ваши колени, дед Лао. Мне нужны ваши руки.

Лао замолчал. Потом поднял ковш и полил ещё три куста, и Мин стоял рядом так и не распрямившись, и ждал, потому что ритм этого старика он уже знал. Лао не торопился, но если уж выносил решение, выносил его раз и навсегда.

— Полоть будешь каждый вечер, — Лао не оборачивался. — Мешки с навозом — утром. Жаловаться запрещаю. Если услышу хоть один писк, тренировки закончатся в тот же день.

Мин энергично кивнул.

— Благодарю, учитель Лао.

— Я тебе не учитель. Я садовник, который колотит тебя тяпкой, пока ты таскаешь навоз. Разница принципиальная!

* * *

Тренировки с Лао не походили ни на что, виденное Мином на площадках Обители.

В первый вечер Лао поставил на дальнем конце сада ряд столбиков высотой по колено, шатких и скользких от мха. Велел Мину взять два ведра с навозом и пройти от одного края сада до другого по столбикам, не расплескав ни капли.

Мин свалился на втором шаге. Навоз плеснул ему на штаны, и Лао с ограды покачал головой, такого исхода старик и ждал.

— Снова!

За вечер Мин свалился ещё четырнадцать раз. Ноги дрожали, спина гудела, и от навозной жижи несло так, что Горн на следующее утро отсел от него в столовой подальше, бросив через плечо мол он его уважает, но поесть тоже хочется.

На третий вечер Лао добавил удары. Мин балансировал на столбиках с вёдрами, а Лао стоял сбоку и бил черенком тяпки. Тяпка ходила по рёбрам и плечам, цепляла бёдра, била под колено при первом неверном шаге. Удары были не сильными, зато точными, и каждый приходил в момент, когда Мин переносил вес с одной ноги на другую. Черенок летел оттуда, откуда Мин его не ждал, и первые дни он падал чаще, чем стоял.

— Посох бьёт в паузу, — приговаривал Лао, подбирая тяпку с мха. — Когда ты перешагиваешь и переносишь вес. Когда вдыхаешь. Научись чувствовать собственные паузы, и ты перестанешь в них теряться.

Через неделю Мин научился не падать. Через полторы стал уклоняться. Тело запомнило ритм ударов, и черенок, летевший в рёбра, проходил мимо, потому что рёбра сдвигались чуть раньше. Лао хмыкнул и достал из сарая палку подлиннее, настоящий черенок от старой лопаты, отполированный ладонями до блеска.

— Возьми. Копай этим.

Мин копал грядки, и с каждым ударом о землю понимал, что Лао учит его через работу. Широкое движение лопаты от бедра в грунт оказывалось первым базовым ударом посоха, тем, которым ломают защиту в лоб. Круговой разворот кистью для сброса земли превращался во второй — отвод и сбив с траектории. К третьему уроку Мин уже подцеплял корни снизу вверх через рычаг бедра, и черенок выходил из грядки с коротким щелчком.

— Теперь полив, — командовал Лао, и Мин нёс ковш на вытянутых руках через весь сад, удерживая черенок на плечах, и учился распределять вес длинного предмета по корпусу. — Подрезай ветки, — и Мин бил черенком по сухим побегам, вкладывая удар в кончик палки, и побеги ломались с сухим хрустом, означавшим точное попадание.

Синяки от тяпки покрывали его рёбра слоями, новые поверх старых. Мин бинтовал их по ночам в каморке, шипел от боли, но утром возвращался в малый сад, потому что несмотря на боль и трудности он твердо знал, что посох — это его оружие.

* * *

По ночам работа не прекращалась. Мин запирался в каморке, зажигал лампу и садился к столу.

После Круга высвобождения он взялся за Знак пронзания. Двадцать штрихов сужали ци в игольное остриё, направленное в одну точку. Высвобождение выталкивало ци широким потоком, Пронзание сжимало этот поток до ширины волоса, и разница между ними была как разница между кулаком и шилом.

Первая попытка кончилась проколотым указательным пальцем. Ци, не нашедшая выхода через контур, развернулась по кратчайшему пути и прошила подушечку насквозь. Мин зажал рану тряпкой, подождал, пока кровь остановится, и попробовал снова. Вторая попытка ударила в средний палец, и Мин беззвучно выругался, потому что выругаться в голос значило позвать сюда Вэнь Шу с долгой лекцией о технике безопасности.

К десятой попытке Мин перебинтовал обе руки до запястий, и пальцы горели так, будто он совал их в угли. Проблема пряталась в нажиме на восемнадцатом штрихе, там, где контур сужался до критической точки, и малейшее отклонение кисти разворачивало поток.

Мин злился, стискивал зубы, разматывал бинты, мыл руки, вытирал кровь со стола и садился заново. Ночь за ночью, и огарки свечей копились в углу каморки грязно-жёлтой горкой.

На исходе третьей недели Мин провёл восемнадцатый штрих с нажимом, от которого кисть в пальцах задрожала, выровнял поток на девятнадцатом и замкнул контур на двадцатом. Ци прошла по линиям, сжалась в остриё и ударила из центра плашки в стену тонким лучом, оставив в камне круглое отверстие глубиной в палец.

Мин уставился на дырку в стене и выдохнул.

Затем нарисовал Пронзание ещё раз, уже на пергаменте, огненными чернилами, и от готового талисмана потянуло сухим и злым жаром. Вторым он сделал ледяной, от которого изморозь побежала по краям бумаги и покрыла ногти белым налётом. Два талисмана легли