После нас - Катерина Затула

— Катя…

Я поправила Алисе панаму, хотя поправлять там было уже нечего.

— Катя.

— Я с тобой не разговариваю.

— Я заметил.

В его голосе прозвучало такое глубокое удовлетворение, будто моё молчание являлось ещё одним удачно выполненным пунктом плана. Я всё-таки посмотрела на него. Никита сидел, удобно откинувшись на спинку кресла. Спокойный, собранный и совершенно неприлично довольный. Утренняя перепалка не оставила на нём никаких следов. Разумеется. Он получил именно то, чего хотел: дочь, женщину и два чемодана этой женщины, направлявшиеся в его дом. Я ещё раз посмотрела на него. До чего же раздражающая рожа.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

— Тогда почему ты так на меня смотришь?

— Пытаюсь понять, чему ты радуешься.

— А я радуюсь?

— Ты сияешь, Азаматов.

Он перевёл взгляд на Алису, затем снова на меня.

— Моя дочь и моя женщина едут со мной домой. Чему мне расстраиваться?

Сердце неожиданно сильно ударилось о рёбра. Домой. Для Никиты мы ехали домой. Для меня — в дом, где я не была несколько лет и куда никогда не входила его женщиной. Я отвернулась к окну.

— Не придумывай себе лишнего. Мы едем всего на несколько дней.

— Конечно.

— Прекрати так говорить.

— Как?

— Будто позволяешь мне заблуждаться. Ещё немного — и я тебе втащу.

Уголок его рта едва заметно приподнялся.

— Какая грозная. Ну втащи.

Я зло прищурилась.

— Не провоцируй меня, Азаматов.

— Продолжай убеждать себя, что это на несколько дней, Аверина. Так ты хотя бы меньше нервничаешь.

Никита протянул руку и положил ладонь мне на колено. Я молча сняла её и вернула ему. Через несколько секунд рука снова оказалась на прежнем месте.

— Азаматов.

— Ты же со мной не разговариваешь.

— Быстро убрал свою руку.

— Не хочу.

Большой палец неторопливо провёл по внутренней стороне колена. От почти невинного движения по коже пробежали мурашки. Я разозлилась ещё сильнее. В основном на собственное тело, которое в очередной раз меня предавало и не понимало, что с этим гадским мужчиной сейчас положено ссориться.

— Я злюсь на тебя.

— Злись.

— И тебя совершенно не беспокоит, что я еду против собственной воли?

— Ты сама собрала чемоданы.

Я посмотрела на него.

— Потому что возле дома журналисты.

— Причина не имеет значения. Результат меня устраивает.

— Я заметила.

Снять его руку снова я не успела. Алиса завозилась в кресле и протянула к Никите ладошку. Он сразу подался вперёд, обхватил маленькие пальцы своими. Дочь довольно улыбнулась и начала что-то объяснять ему. Никита слушал с совершенно серьёзным выражением лица, время от времени кивал, будто понимал каждое слово. Я смотрела на них и чувствовала, как злость постепенно отступает.

Через некоторое время Алиса начала тереть глаза. Я дала ей зайца и поправила ремни. Никита провёл ладонью по тёмным кудрям.

— Уснёт?

— Скорее всего.

Он ещё раз погладил Алису по волосам и откинулся обратно. Через несколько минут она уснула. В машине стало тихо. Никита снова занялся телефоном, а я смотрела в окно. Москва постепенно оставалась позади. Высотные здания сменялись малоэтажными домами, становилось больше зелени, движение делалось свободнее.

Чем ближе мы подъезжали к Барвихе, тем сильнее внутри собиралось напряжение. Я не была в доме Никиты несколько лет. После того как между нами всё началось, не приезжала туда ни разу. Даже не позволяла себе рассматривать подобную возможность. Мы встречались в моей квартире, потому что тот дом принадлежал не только Никите. Он принадлежал его браку с Кристиной.

Последний раз я приезжала туда к ней. Кристина была беременна, всё ещё жила с Никитой и по праву считалась хозяйкой каждой комнаты. Она встретила меня на крыльце, придерживая ладонью округлившийся живот. Потом мы сидели на кухне, пили чай и обсуждали вещи, которые тогда казались важными. Я была её лучшей подругой. Никита — её мужем. А этот дом — территорией их совместной жизни, куда у меня не было и не могло быть другого входа. Тогда я даже представить не могла, что однажды вернусь туда с его дочерью. Что мои чемоданы будут лежать в багажнике его машины, а сам Никита станет называть меня своей женщиной и с абсолютной уверенностью сообщать, что теперь мы будем жить вместе.

Мне должно было стать легче от этих слов, но становилось только страшнее. Я уже однажды любила мужчину и видела, как легко он растоптал мои чувства. После Воронцова научилась уходить раньше, чем отношения начинали причинять настоящую боль. С Гольдманом всё было наоборот: он любил меня сильнее, строил планы и хотел прожить со мной жизнь, а я не могла ответить ему тем же.

С Никитой не работало ни одно правило. Я уже однажды отдала ему больше, чем собиралась. Убедила себя, что мне достаточно нескольких часов после половины седьмого, безумной страсти и лучшего секса в моей жизни. А потом он позволил мне уйти так легко, что я ещё долго пыталась понять, значило ли для него хоть что-нибудь происходившее между нами.

Никита хотел меня. В этом сомнений не было. Он ревновал, защищал, называл своей женщиной и вёз в собственный дом. Но что именно чувствовал, я по-прежнему не знала. Возможно, за приказами, тяжёлыми прикосновениями и его привычным «моя» скрывалось то, что Никита просто не умел произносить. А возможно, всё было значительно проще: он полюбил Алису, хотел меня и считал правильным собрать нас обеих под одной крышей.

Одной страсти мне больше не хватало. Мне не нужны были его деньги, банковская карта, охрана или место в огромном доме. Всё это было легко. Никита умел решать проблемы, покупать безопасность и брать ответственность. Но я хотела единственного, чего он ни разу мне не предложил. И, возможно, не мог предложить. Его любви. Я любила его. По-настоящему. И хотела только одного — чтобы однажды он посмотрел на меня не как на женщину, которую хочет в постели, хочет защитить, удержать или забрать себе. А как на женщину, которую любит. Больше всего меня пугало даже не то, что Никита мог не дать мне этого. А то, как легко рядом с ним я могла начать соглашаться на меньшее. Спать рядом, просыпаться под его