Предатель. Ты меня не сломаешь - Юлия Обручева

— Никаких визитов. Никаких курьеров. Если появится Марина Викторовна — немедленно заблокируйте ее в машине и вызовите меня. Если потребуется можно применить силу. Она невменяема.

Иду в гостиную, сажусь на диван и смотрю на часы. Десять утра. До назначенного нотариусом времени осталось несколько часов.

Если я не смогу привезти туда тестя, я вызову нотариуса сюда. Своего, проверенного нотариуса, который подпишет бумаги, даже если Виктор Викторович будет в полуобмороке.

Теперь, когда я контролирую каждый вдох в этом доме, это должно сработать.

Где бы ты ни была, Марина, ты не сможешь достучаться до отца.

Но все равно мне надо быть готовым ко всему.

Достаю из ящика стола тяжелый кастет и верчу его в руках.

Глава 22

Лиля

Я стою в коридоре, прислонившись спиной к холодным обоям, и мелко дрожу. В ушах до сих пор звенит рык Сергея: «Пошла вон!»

Как он смеет? Я же ради него терплю все это! Прячусь по углам, как приживалка, жду, пока он закончит играть в благородного мужа. А он обращается со мной, как с дворовой девкой.

К горлу подступает удушливый, горький ком обиды. Мне нужно, чтобы кто-то меня пожалел. Чтобы кто-то сказал, что я ни в чем не виновата, что я просто хочу счастья.

Я толкаю дверь на кухню.

Мама сидит за столом, обхватив ладонями чашку с остывшим чаем. Она выглядит постаревшей лет на десять: седые пряди выбились из прически, под глазами залегли темные тени. В воздухе тяжело пахнет корвалолом.

— Мам... — всхлипываю я, бросаясь к ней.

Я падаю на стул рядом, утыкаюсь лицом в ее теплое, мягкое плечо и начинаю рыдать. Искренне, навзрыд, жалея саму себя.

— Лилечка, девочка моя, ну что ты, что ты... — мама тут же отставляет чашку, обнимает меня, начинает гладить по волосам. Ее руки дрожат. — Испугалась Сережу? Он сейчас сам не свой, кричит... У него такой стресс, отец сильно сдал, компания на нем, Мариночка пропала.

— Мне так тяжело, мам! — вою я, цепляясь за ее кофту. — Я больше не могу в этом дурдоме! Почему я должна все это терпеть? Моя молодость проходит в этом склепе? Я тоже живая, я хочу жить!

Мама тяжело вздыхает, целует меня в макушку. В ее голосе звучит бесконечная усталость.

— Я понимаю, доченька. Мы все измучены. Но ты потерпи, родная. Пожалуйста. Тебе ли жаловаться? У тебя есть здоровье, впереди вся жизнь. А у Марины... ты же понимаешь. Мы должны думать о ее чувствах. Задвинуть свои обиды подальше и молиться, чтобы она нашлась. Ты и так кругом виновата перед ней, Лиля.

Я замираю. Слезы мгновенно высыхают, словно их выжгло паяльной лампой.

— Что? — я медленно поднимаю голову и смотрю в мамино лицо. — Что ты сказала?

— Я говорю, что ты должна быть благодарной, — мягко, но с укором продолжает мама, не замечая, как меняется мой взгляд. — Если бы не она, если бы не ее почка тогда... тебя бы с нами не было. Она пожертвовала своим здоровьем ради тебя, а теперь сама на диализе. Это твой долг, Лиля — терпеть все и быть рядом.

Внутри меня что-то с оглушительным треском лопается. Словно гнойник, который зрел годами, наконец-то прорвало.

— ХВАТИТ! — визжу я так, что мама вздрагивает и вжимается в спинку стула.

Я вскакиваю на ноги, отшвыривая свой стул. Он с грохотом падает на кафельный пол.

— Лиля! Ты с ума сошла?! — ахает мать, прижимая руки к груди.

— Это вы все сошли с ума со своей святой Мариной! — ору я, чувствуя, как лицо искажается от бешенства.

Я машу руками, мне не хватает воздуха.

— Я ненавижу ее! Ненавижу ее жертвенность! Думаешь, я просила ее об этом?! Думаешь, я хотела быть ей обязанной по гроб жизни?!

Да я вру. Я Марину подталкивала к этому жесту. Но что мне еще оставалось?

Я хватаю со стола сахарницу и со всей силы швыряю ее в стену. Фарфор разлетается на мелкие осколки, белый песок дождем осыпается на пол. Мама вскрикивает и закрывает лицо руками.

— Лиля, замолчи! Как ты смеешь так говорить про сестру!

— Смею! Еще как смею! — я нависаю над столом, брызгая слюной.

Мой голос срывается на хриплый, утробный визг.

— Она купила вас всех! Купила своей почкой! «Ах, Мариночка спасла сестру! Ах, Мариночка тянет бизнес! Ах, какая она идеальная!» Меня тошнит от нее! Она ходит по этому дому и смотрит на меня так, будто я должна ей ноги целовать! Да лучше бы я тогда сдохла, чем всю жизнь быть для вас вторым сортом на ее фоне!

— Господи, что ты несешь... — мама плачет, качая головой. Она смотрит на меня с абсолютным, первобытным ужасом. Как на чудовище.

А мне уже плевать. Тормоза сорваны. Я хочу сделать им всем так же больно, как больно мне.

— Она все у меня забрала! Всю мою жизнь превратила в отработку долга! Но теперь все, мамочка! Сказка кончилась! Ваша идеальная Марина — списанный материал! И скоро вы все поймете, что в этом доме есть только я! Я!

Пинаю упавший стул ногой, разворачиваюсь и вылетаю из кухни. В коридоре я врезаюсь плечом в дверной косяк, но даже не чувствую боли. Грудь ходит ходуном, перед глазами все плывет от ярости.

Пусть смотрит на меня с ужасом. Пусть. Я больше не собираюсь играть роль благодарной младшей сестренки. Я заберу у Марины все, и мне не будет стыдно.

Глава 23

Лиля

Я захлопываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной. Грудь все еще тяжело вздымается, но дышать вдруг становится удивительно легко. Словно я скинула с плеч бетонную плиту.

Я закрываю глаза и запрокидываю голову, вслушиваясь в тишину дома.

Там, на кухне, все еще плачет мать. Пусть плачет.

Эти звуки больше не вызывают во мне привычного раздражения пополам с фальшивым сочувствием.

Я улыбаюсь. Сначала робко, одними губами, а затем чувствую, как губы растягиваются в широком, почти зверином оскале. Я наконец-то все ей высказала.

Подхожу к зеркалу. Оттуда на меня смотрит не забитая младшая сестра, вечно живущая в тени Марины, а бодрая и яркая женщина.

Смотрю на