Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

Я почувствовал, как сжались кулаки.

— И как это звучало?

Йорген медленно повернул ко мне череп.

— Убедительно.

Эта честность ударила больнее, чем любая бравада.

— Я не хочу тебя потерять, — сказал я прежде, чем успел подумать, стоит ли говорить это вслух.

Он застыл.

Потом тихо ответил:

— Потому я и не отвечаю ему.

У меня перехватило горло, и я с неожиданной ясностью понял: держится он сейчас не на старой клятве, не на рунах и не на долге, а на странной, почти нелепой верности месту и людям, с которыми не должен был вообще встретиться во второй своей жизни.

— А мне, — сказал я через силу, — он тоже уже успел сказать своё.

Йорген выпрямился.

— Что именно?

Я усмехнулся без всякой радости.

— Возможность снова командовать армией.

Он молчал.

И, может быть, именно поэтому я продолжил:

— Не подземельем. Не десятком людей на внутреннем посту. Не потоком нервных новичков и бухгалтерской катастрофой с драконом в комплекте. Армией. Настоящей. С барабанами, флангами, знамёнами, рубежами и порядком, который подчиняется не случаю, а твоему слову.

Йорген не отвёл взгляда.

— И ты?

— И я на одно очень короткое мгновение вспомнил, как это звучит внутри. Вот что самое мерзкое.

Он медленно склонил голову.

— Значит, он бьёт не только по боли. Но и по утраченной форме человека.

Я усмехнулся уже горько.

— Да. Он говорит не «я дам тебе силу». Он говорит «я верну тебе то, чем ты должен был быть». А это куда опаснее.

Мы оба замолчали.

И именно в этой тишине до меня вдруг начало доходить главное.

Я прокрутил в памяти лица команды. Бранн — злой, но не поддавшийся. Лира — потрясённая, но всё ещё рассуждающая. Кранк — оскорблённо соблазнённый, однако достаточно самолюбивый, чтобы не взять подачку. Йорген — раненый в самое сердце, но удержавшийся. Я сам — раздражённый собственным откликом, но не сломленный.

Почему?

Почему он ещё никого из нас не взял?

Ответ пришёл не сразу. Но когда пришёл, оказался до обидного простым.

— Он не может заставить, — сказал я вслух.

Йорген повернулся ко мне.

— Что?

Я уже говорил быстрее, почти думая на ходу:

— Слышишь? Он не берёт волей. Не ломает напрямую. Он предлагает. Обещает. И ждёт согласия. Но там, где человек не верит обещанию, не впускает его в себя, не допускает хоть крошечной надежды, — там голос не закрепляется.

Йорген некоторое время молчал.

— То есть защита — в недоверии?

— Не совсем. В отказе верить, что он действительно может дать то, что обещает. Пока ты считаешь это ложью, соблазном, издёвкой или ценой, которую не собираешься платить, — он остаётся снаружи. Но если однажды кто-то поверит... не просто услышит, а поверит...

Я не договорил.

Потому что в этот самый момент у входа раздался шум.

Крик. Топот. Чей-то сорванный голос.

Мы рванули туда одновременно.

У складского перехода уже собрались Мара, Бранн и двое обходчиков. В центре стоял Тирк — тот самый гоблин-переговорщик, умный, осторожный и вечно насмешливый. Только сейчас в нём не осталось ни насмешки, ни осторожности.

Он дрожал.

Нет — не от страха.

От восторга.

Его глаза блестели слишком ярко, рот был растянут в безумной улыбке, а пальцы судорожно сжимались и разжимались, словно он уже держал что-то невидимое.

— Назад, — резко сказала Мара, увидев меня. — Он странный.

— Это я заметил, — сказал я. — Тирк?

Он медленно повернул ко мне голову.

И я сразу понял.

Он уже ответил голосу.

— Хозяин-Герхард, — произнёс гоблин почти ласково, и в его тоне не осталось прежней хитрости. Только счастливая, сломанная убеждённость. — Он обещал, что мы больше не будем жить в щелях.

У меня внутри всё похолодело.

— Кто «он»?

Тирк распрямился, насколько вообще способен распрямиться гоблин, всю жизнь привыкший красться, а не стоять открыто.

— Король Пепла, — сказал он с благоговением. — Он сказал, что даст нам место. Настоящее место. Не объедки под чужими стенами. Не кости с кухонь. Не милость. Он сказал, что под землёй снова будет народ, который больше никто не назовёт вредителями.

Мара выругалась и шагнула вперёд, но я вскинул руку, останавливая её.

Потому что уже видел: поздно.

На лице Тирка не было сомнения. Ни страха, ни торга, ни привычной гибкости. Только страшная, сияющая вера существа, которое всю жизнь жило слишком низко, слишком голодно и слишком долго ждало хоть кого-то, кто скажет ему: «Ты достоин большего».

А потом гоблин улыбнулся ещё шире.

И в этой улыбке я впервые увидел не хитрость подземной мелочи, а начало чего-то гораздо хуже.

Потому что один из них уже принял предложение мёртвого короля.

Когда Тирк заговорил о «месте под землёй», я ещё надеялся, что мы имеем дело лишь с первым, самым жалким и опасным последствием чужого шёпота: с существом, которому пообещали слишком много, и которое теперь готово метаться по коридорам с новой верой в глазах. Это уже было плохо, но всё ещё укладывалось в рамки беды, которую можно локализовать — схватить, запереть, заставить замолчать раньше, чем он успеет заразить других.

Я ошибался.

Тирк оказался не началом, а только дымом над настоящим огнём.

Сначала он сбивчиво говорил о «глубинном праве» и о том, что «подземелье наконец вспомнит, кому принадлежит». Потом попытался вывернуться, укусить одного из обходчиков и сбежать в боковой лаз, но Мара ударила его рукоятью ножа так, что он рухнул на пол и ещё несколько секунд дёргался, шипя сквозь зубы что-то несвязное про нового короля и старый долг. Мы связали его и заперли в пустой кладовой под охраной, хотя Лира сразу предупредила: если голос уже получил в нём опору, простая верёвка решает далеко не всё.

И всё же Тирк не был тем, кто действительно впустил беду глубже.

Это выяснилось почти случайно — а значит, как и всё худшее в моей жизни, в момент, когда у нас уже почти не оставалось права на случайности.

Я спустился в старую подсобную часть жилого крыла ближе к ночи. Не потому, что ожидал найти там нечто важное, а потому, что с некоторых пор перестал доверять тем участкам подземелья, где слишком долго было тихо. Жилая часть всегда казалась мне если не