Юлия Крен - Дочь викинга

«Это не моя родина», – хотела сказать она, но тут рука отца задрожала, сжалась в кулак.

Рунольфр охнул от неожиданной боли, затем закричал, заревел, как олень, зовущий самку.

Вскочив, Руна ударилась головой о низкий потолок.

– Папа!

Его лицо еще больше побагровело, налилось кровью, и казалось, что кожа вот-вот лопнет. Глаза чуть не вылезли из орбит.

– Отец, что с тобой?

Рунольфр замолотил кулаком по груди, словно там притаился дикий зверь, которого ему непременно нужно было убить, чтобы выжить самому. Но зверь не давался, он кружил в груди, и каждое его движение отзывалось болью. Рунольфр отчаянно ловил губами воздух. Из багрового его лицо сделалось синим.

– Руна…

Он хотел сказать что-то еще, но его слова заглушил хрип. На губах выступила белая пена. Тело Рунольфра сотрясали судороги.

И вдруг все кончилось. Руки отца бессильно упали. Он не шевелился. Жизнь покинула его тучное тело.

Руна, склонившись над отцом, не услышала, как в комнату вошел Тир. Ступая беззвучно и мягко, точно дикая кошка, он прокрался в трюм и присел рядом с девушкой. Только тогда она заметила его. Сейчас глаза Тира были уже не серыми, а желтыми.

– Так быстро? – прошептал он, наклоняясь к Рунольфру. На его лице не было и тени ужаса, только любопытство.

Руна, не понимая, что происходит, смотрела на Тира. Какое-то время она молча сидела рядом с ним, и тут ее осенило. Тир не удивлен, что ее отец мертв. Он ожидал смерти Рунольфра.

Но вслух девушка ничего не сказала.

Видя, что Руна не суетится и не паникует, Тир тоже не торопился. Он медленно протянул руку за пустым бурдюком и вдохнул запах вина, словно принюхиваясь к аромату весенних цветов.

– Я не знал, хватит ли этого, – произнес он. – Конечно, лучше больше, чем меньше, ведь мертвее мертвого не будешь. Но вот если бы не хватило… Да, тогда у меня были бы неприятности. – Он рассмеялся.

– Что… Что…

Эта комната еще никогда не казалась Руне такой маленькой и узкой, как в это мгновение. Ей привиделось, что стены сжимаются, а потолок опускается и ее вот-вот раздавит. Но она была еще жива. А отец – мертв.

– Ты отравил его, – выдавила девушка.

Тир, доброжелательно улыбаясь, пожал плечами.

– Я… я… я чуть было не отхлебнула этого вина!

Она тут же пожалела о сказанном. Только что она не могла выдавить из себя ни звука, слова застревали у нее в горле, а теперь они рвались наружу, показывая, сколько наивности и невинности в ее душе.

– Да, именно в этом и состоял мой план, – пробормотал Тир.

Руна осторожно опустила ладонь на рукоять ножа, висевшего у нее на поясе.

– Не стоит, – с нажимом произнес Тир, не успела она дотронуться до оружия.

Девушка замерла. Хотя этот человек пока что не пытался напасть на нее, Руна знала, насколько он силен. И как быстро двигается. Знала она и то, что Тир убил ее отца и собирался убить ее. Теперь, когда Руна не выпила отравленного вина, ему придется найти другой способ избавиться от нее.

Под пестрой одеждой Тира девушка не видела оружия – ни кинжала, ни меча. Неужели его единственным оружием были руки, узкие, тонкие руки, так непохожие на лапищи Рунольфра?

– Знаешь, – задумчиво протянул Тир, – я ничего не имел против Рунольфра. Мне просто не нравилось то, как он смотрел на мир. Он ведь считал, что мы разбогатеем в землях франков, став земледельцами. Но такие мужи, как я и он, созданы для меча, а не для плуга. Я не хочу пахать поле. Я собираю урожай, отнимая его у тех, кто его вырастил. Раньше, когда твой отец был еще молод и тверд духом, ему тоже этого хотелось.

Руна, опешив, уставилась на него:

– Ты отравил его потому, что был не согласен с его планами?

И вновь Тир пожал плечами, всем своим видом показывая, что у него не было другого выхода.

– Рунольфр думал, что должно наступить время мира. – Он с сожалением покачал головой. – Я же полагаю, что война никогда не закончится. Мне нравился твой отец, но мы с ним были противниками. А я пережил слишком много сражений и знаю, что от слов пользы не будет. Только меч может решить исход дела, только меч покажет, кто прав, а кто ошибался.

– Но ты же не сражался с ним! – крикнула Руна. – Это был нечестный бой! Ты не поднял меч на моего отца, ты отравил его! Нет ничего подлее убийства, когда твой враг уже повержен!

Тир равнодушно отпустил бурдюк, и тот повалился на пол. Затем он снял с пояса какой-то мешочек. Из мешочка Тир высыпал себе на ладонь странного вида черные крошки, похожие на семена какого-то растения.

– Что ты делаешь?! – воскликнула Руна, видя, что он слизнул крошки с ладони.

– Рано радуешься, – хмыкнул Тир. – От этого я не умру. Это грибы… Если съесть их столько, сколько нужно, мир станет ярче. Знаешь, мне кажется, в этом скрыт глубокий смысл. Перед смертью мир всегда кажется ярче, понимаешь? Да, наша жизнь – это серая пустошь, и каждое мгновение похоже на предыдущее. Сумрачны, бесцветны, скучны все наши дела, в скуке гнем мы спину. Но вот ты стоишь перед врагом и знаешь, что уже через миг либо он, либо ты умрете, и тогда воспоминания о твоей жизни обретают цвет; они светятся, озаряются яркой вспышкой. Последний кусок хлеба, который ты ел, – о, этот сочный, сладостный вкус! Поросшая цветами поляна, дивное пение птиц… Всего этого ты не замечал раньше, ты был слеп и глух. Перед смертью ты благодарен судьбе за каждый раз, когда ты чувствовал, как пропитывается теплом твое тело в бане, за каждый раз, когда ты плавал в море, пил хмельное вино у костра, спал с женщиной. Да, я был жив, думаешь ты и вскидываешь меч. Тогда кровь приливает к твоему лицу и мир уже не сер, он затянут алой пеленой. Смерть дарит тебе краски мира, если ты не бежишь от нее, а смело предстаешь перед ней. Смерть подходит к тебе в облике другого воина, она манит тебя, зовет на прекраснейший из пиров, на громкий, пьянящий, чудный пир, пир в Валгалле. Руна слышала слова Тира, но единственное, что она поняла: этот мужчина безумен, а душа его отравлена.

– Человек чести не убьет своего врага с помощью яда, – выдавила она. – В мире нет ничего важнее славы. Только слава после тебя и останется.

– Может, и так, – не стал спорить Тир. – Но иногда нужно чем-то жертвовать ради достижения своих целей. Ты же знаешь предание об Одине, отце богов наших, искавшем правду и пожертвовавшем своим оком, чтобы отпить глоток из источника Мимира.[5] Как Один отдал свое око, так и я принес в жертву свою честь, чтобы не быть ведомым, но вести самому. Знаешь, Руна, тебе я могу довериться. – Он склонился к ее лицу. – Будь у меня выбор, я отказался бы от чести, но не от глаза. Однажды я чуть не потерял свой глаз. Это было в битве во Фризии. Хочешь знать, как это случилось? Хочешь знать, откуда на моей коже столько шрамов?