Кафешка Поттера - v1kker

Винил откуда-то изнутри. «How can I try to explain? When I do, he turns away again…»

— Доброе утро, — сказал парень.

— Сейчас семь вечера.

— Простите. У меня иногда сбиваются часы.

Питер постоял у двери. Не мог сообразить, чем дышать.

— Садитесь, куда хотите.

— Я… не должен быть здесь.

— Это решает дверь. Дверь вас впустила. Значит, должны.

Питер сел за стойку. Руки тряслись.

— У меня нет ваших денег. Я могу заплатить золотом.

— Сегодня акция. Один час, одно какао, один разговор, один кусок торта. Цена — рассказать, что играло у тебя в голове, когда ты вошёл.

— Cat Stevens. «Father and Son».

— Достаточно.

Парень обернулся к старушке.

— Профессор, у нас платёжный кризис, могу выдать комплимент?

— Можете, мистер Поттер.

— Спасибо, профессор.

Старушка вернулась к спицам.

— Это магия? — спросил Питер.

— Атмосфера.

— Атмосфера?

— Атмосфера.

* * *

Какао появилось через полминуты. Белая чашка с трещинкой. Светло-коричневое, три зефиринки. Запах — Рождество, заварной крем, мамина кухня.

Рядом — тарелка с куском шоколадного торта. Глазурь из сахарной пудры с молоком, корявая.

Питер посмотрел.

— У вас в кафе, — сказал он, — продаётся точно такой же шоколадный торт, какой моя мать пекла в Сент-Чарльзе, штат Миссури, в восемьдесят шестом году.

Питер взял вилку. Откусил.

Он чуть не охнул.

Это был торт мамы. Бисквит на двух яйцах, какао, чуть-чуть кофе для горечи. Глазурь, размешанная пальцем. Питер ел такой каждую субботу с шести до восьми лет. Потом мама заболела. Потом мама умерла. Потом Йонду.

Питер положил вилку. Очень аккуратно.

Парень за стойкой отвернулся. Стал переставлять чашки. Старушка не подняла головы.

«If they were right I'd agree, but it's them they know, not me…»

— Господи, — сказал Питер.

— Не помогу, — сказал парень.

— Я не вам.

— Я знаю.

* * *

Питер ел медленно. Между глотками смотрел в стену. На пятой паузе начал говорить.

Он рассказал про маму — Сент-Чарльз, торт, рак, восемь лет. Про Йонду — синий, ругался, угрожал съесть, никогда не говорил «молодец», один раз сплюнул и сказал «не зазнавайся», и Питер хранил это «не зазнавайся» в голове как медаль. Про Эго — биологический отец, бог-планета, очень обаятельный, который между делом сообщил, что рак мамы — это его работа. Питер убил Эго. Йонду умер во время эвакуации. Четыре дня назад.

— И вот у меня было два отца, — сказал Питер. — Один настоящий по крови — оказался монстром, убил мою маму. Другой ненастоящий — оказался настоящим. Я двадцать шесть лет рассказывал себе историю не про того.

Гарри протирал стакан.

— Понимаю.

— Не понимаете.

— Понимаю.

— Откуда?

Гарри поставил стакан. Опёрся локтями.

— Когда мне был около года, мама с папой умерли. Меня положили на крыльцо чужой семьи. В ноябре. В одном одеяле. С запиской. Положил не плохой человек, а самый большой и самый знаменитый волшебник Британии — тот, который должен был меня защитить. Не защитил. Рассчитал. Я бы пролежал там до утра. В доме жили люди, которые меня ненавидели. Я был бы для них ошибкой. Дамблдор это знал. Это был его план.

— Сволочь.

— Сволочь, — согласился Гарри. — Но мимо в одиннадцать вечера шёл с работы один человек. Сквиб — так он говорил тогда, — усмехнулся Гарри. — Звали его Игорь Дмитриевич Волков. Капитан ГРУ в отставке. Афганистан, три засекреченные операции, одна Ангола, о которой он не любил вспоминать.

Питер хмыкнул.

— Йонду тоже не очень любил возвращаться в одно и то же место.

— Знакомо. — Гарри помолчал. — Игорь меня подобрал. Положил вместо меня на крыльце записку: «Ребёнок в безопасности. Хорошего дня». И унёс. На следующий день он купил в магазине всю полку с детским питанием, потому что не знал, какое нужно ребенку. Он сам тогда был ребенком. Только военным.

— Он тебя вырастил, — медленно сказал Питер.

— Он меня вырастил. В маленьком доме в английском пригороде, который Игорь постепенно превратил в маленькую Россию. Каша на завтрак каждое утро — семнадцать лет подряд. У него было три заповеди. Я их помню до сих пор: каша — основа, спина ровнее, не доверяй старикам.

Питер хмыкнул в чашку.

— Он мне помог, — сказал Гарри. — Буквально. Менял подгузники — один раз признался, что это было хуже Афгана. Учил языкам. Учил стрелять с девяти лет — потому что палочку можно сломать, а пистолет нет. Учил, что «спасибо» — это слово для незнакомых, а для своих есть другие.

— Какие?

— Молчание. Каша на плите. Запасной свитер. Старая лампа на тумбочке, которую он включал, когда я приходил поздно, чтобы я мог найти выключатель в темноте.

Питер сглотнул.

— Я звал его «Игхь», потом Игорь. Иногда… — папа.

— Йонду мне один раз ляпнул: «Я тебе не отец, парень, я тебя только привёз». Я это больше двадцати шести лет запоминал как обиду. Сейчас понимаю — он мне границу проводил. Очень точно.

— Это профессиональный жест. От воспитателя.

Тишина.

— И он меня защитил, — сказал Гарри. — И это главное.

Питер моргнул.

— А когда мне было семнадцать, и кончилась война, и я был жив, — пришли люди из министерства. С подносами с печеньем. Хотели меня «использовать в государственных интересах». На правильной стороне, но всё равно использовать. Я не знал, как сказать «нет». Только что умер и воскрес.

— Что сделал Игорь?

— Тебе лучше не знать, — Гарри улыбнулся.

Тишина.

Гарри посмотрел на Питера.

— Йонду — это Игорь, Питер. Не один в один. Но по форме — да. Йонду тебя выбрал. У него не было причины. Он мог тебя продать, съесть, выкинуть в открытый космос — тысячу раз мог. Не выкинул. Это не случайность. Это работа. Очень долгая работа.

— А Эго…

— Эго делал не работу. Эго писал программу. Это разные занятия. Программа красиво звучит. Работа делается каждый день, без слов.

Тишина.

Питер очень долго смотрел в чашку.

— Спасибо.

— Мне?

— Йонду.

— А. Это правильное направление.

* * *

В половине девятого Питер сказал:

— Мне домой. У меня корабль в Нью-Джерси. И команда. Они уже, наверное, меня ищут.

— Семья — это да. Это они и есть.

Питер хотел встать. Не успел.

Колокольчик звякнул. Не один раз. Несколько раз. Дверь не закрывалась.

* * *

Первой вошла Гамора. Зеленокожая. Меч за спиной. Окинула кафе взглядом — два выхода, окно, бариста, старуха, цель.

— Питер. Я просила восемь часов.

— Я считал плохо.

За её плечом прошёл Дракс — три метра, красный, в татуировках, без рубашки. Огляделся и громко объявил:

— Я ОТСКАНИРОВАЛ ПОМЕЩЕНИЕ. ПОДЛИННЫХ УГРОЗ НЕ ОБНАРУЖЕНО. ЕСТЬ МАЛЕНЬКАЯ