Закон великих снегов - Джеймс Оливер Кервуд

Врач замолчал так же внезапно, как начал говорить. Он лишь хохотнул, но смешок его показался Филипу искусственным.

— Ладно, все это чепуха! — объявил Боффин после паузы. — Давайте лучше займемся вашей головой, Стил. Я тут распространялся насчет ран и страданий, и это напомнило мне о том, что я врач и могу быть вам полезен.

Филипа, однако, не обманула внезапная перемена темы. Он видел, что Боффину стоило больших усилий совладать с собой, и невольно задался вопросом, какая тайна заставила преуспевающего чикагского врача так рваться в Форт-Смит. Но его новый знакомый уже разматывал тряпку, которой была перевязана голова Филипа.

— Вы говорите, вас ударили по голове? — коротко спросил Боффин. — Странное место для удара — почти точно на затылке. Впрочем, ничего серьезного — у вас там небольшая ссадина. Она слегка воспалилась, но это дело поправимое. Одну минуточку...

Он бросился к своей бобровой шубе и достал из глубокого кармана кожаный медицинский саквояжик.

— Странное место, необычное место... — бормотал он себе под нос, возвращаясь к Филипу с какой-то склянкой в руке. — Такое впечатление, что... Скажите прямо, Стил, вас ранили, когда вы убегали?

Филип усмехнулся и, пока врач занимался его раной, рассказал о своей встрече с де Баром и о том, чем все закончилось. Лишь несколько часов спустя, когда кри отправился в обратный путь, а Филип и доктор, поужинав, курили возле печи, в которой ревел огонь, ему пришло в голову, что он, пожалуй, был слишком откровенен с посторонним, в общем-то, человеком. Впрочем, ему уже давно не приходилось встречать никого, кто произвел бы на него столь же сильное впечатление. Маленький доктор понравился ему с первого взгляда, и теперь Филипу казалось, будто он знает Боффина не несколько часов, а несколько лет. Именно поэтому он не стал ничего скрывать, когда поведал о постигших его злоключениях, и в свою очередь засыпал Боффина вопросами о доме. Довольно скоро выяснилось, что врач, живший в фешенебельном районе, знал цвет чикагского общества гораздо лучше его самого — во всяком случае, был знаком со многими, о ком Филип только слышал. Боффин, однако, ничего не рассказывал о себе, и это еще больше разожгло любопытство молодого человека, и, пока они, пуская к потолку клубы табачного дыма, шутили и смеялись, Филип несколько раз пытался выяснить хоть что-то о жизни своего гостя в Чикаго, но Боффин каждый раз ловко менял тему, уходя от ответа.

Было уже очень поздно, когда Филип, поднявшись со стула, предложил врачу ложиться спать.

— Боффин, Боффин... — пробормотал он, расстилая на койке меховое одеяло. — Странно, что я никогда не слышал этого имени, пока жил в Чикаго. Что за дело привело вас сюда, доктор? — спросил он напрямик. В его глазах читался откровенный вызов.

Врач слегка наклонился вперед, словно собираясь ответить, но в последний момент усилием воли сдержал себя. Несколько секунд он пристально смотрел в лицо молодому человеку, а когда наконец заговорил, Филип заметил на его щеках тот же легкий, нервный румянец, который уже видел раньше.

— Я знаю вашего отца, Стил, — проговорил Боффин тихим, напряженным голосом. — Я знаю его достаточно хорошо. И конечно, я читал в газетах, как вы распростились с высшим обществом и почти порвали с семьей, чтобы отправиться в Южную Америку. Я считаю вас человеком честным и откровенным...

Филип удивленно уставился на него.

— Если бы я думал иначе, — продолжал Боффин, снова растирая пальцы над печкой, — я последовал бы вашему предложению и лег спать, но... Я расскажу вам, что́ здесь делаю, если вы дадите мне честное слово, что дальше вас это не пойдет. Дело в том, что я преследую личные цели, а вы можете быть мне полезны, но... Вы должны молчать обо всем, что вам станет известно. Ну как, подходят вам мои условия?

— Я не обману вашего доверия и никому не скажу ни словечка, если только вы кого-нибудь не убили! — рассмеялся Филип, слегка наклонившись вперед, чтобы снова набить трубку. — В этом последнем случае вам лучше ничего мне не рассказывать, потому что тогда я буду вынужден вас арестовать и доставить в штаб.

Румянец на лице Боффина стал гуще.

— Очень хорошо, что мы друг друга поняли, Стил, — сказал врач. — И надеюсь, вы мне все-таки поможете, насколько это будет в ваших силах. А теперь садитесь поудобнее — мой рассказ может занять довольно много времени. Для начала должен признаться, что я вовсе не Эдвард Боффин. Моя настоящая фамилия Макгилл, Дадли Макгилл, и я профессор неврологии, который много лет специализировался на болезнях мозга...

От удивления Филип едва не выронил трубку.

— Боже мой! — воскликнул он. — Так это вы — тот человек, который написал...

— Да, это я автор «Фреды», если вы ее имели в виду, — закончил за него Макгилл. — Как вам, вероятно, известно, эта книга вызвала небольшой скандал и едва не стала причиной моего увольнения из университета. Впрочем, она разошлась тиражом в двести тысяч экземпляров, что было не так уж плохо, — добавил он, понемногу успокаиваясь.

— Когда она вышла из печати, я был далеко, — сказал Филип. — Но я купил один экземпляр в Рио-де-Жанейро. Должен признаться, прочитав ваш труд, я размышлял над ним не один месяц, но у меня все равно осталось немало вопросов. Боже мой, не могли же вы всерьез считать, будто...

— Мог, — перебил его врач довольно резким тоном. — Я верил в каждое написанное мною слово, и даже сверх того. Это была моя... теория жизни.

Он вскочил со стула и начал мерить хижину быстрыми, нервными шагами. Румянец полностью исчез с его щек, сменившись странной бледностью, губы напряженно подрагивали, пальцы сжались в кулаки, а голос зазвучал отрывисто и резко.

— Да, это была моя теория жизни, — повторил он с какой-то скрытой яростью. — С нее и началась цепь событий, которые в конце концов привели меня сюда. Позвольте вкратце напомнить вам суть... Моя гипотеза состояла в том, что никакой «божественной» любви между мужчиной и женщиной, не связанными кровным родством, просто не может быть. Не существует никакого взаимного влечения душ, никакой чистоты и верности, никакого «высшего союза» — есть только инстинкт или, если угодно, животная страсть. Я был уверен, что мужчины и женщины — это просто биологические машины, которые соединяет друг с другом страсть, а не возвышенная любовь, о какой мы грезим или читаем в романах. Больше того, я