Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров
Он уже сделал несколько шагов в сторону, как где-то совсем недалеко раздался мощный рык ягуара. Солдаты встрепенулись, кто-то сорвал с плеча маузер и загнал патрон в патронник. Роберто остановился и обернулся к Алёше. Лицо его было растерянным.
— Это Дон Педро, — прошептал он и тут же громко закричал: — Не стрелять, это Дон Педро!
Молодой ягуар, миновав незамеченным походное охранение, подобрался к войсковой колонне почти вплотную. Мулы, учуяв запах хищника, истошно закричали. Солдаты накрывали им морды панамами и шептали что-то успокаивающее в большие, испуганно прижатые к голове уши. Дон Педро, выскочив из зарослей ларреи[68], в несколько прыжков подскочил к Роберто и, довольно урча, потёрся о его колени. Фернандес ласково почесал ему шею. Лицо его выражало сильнейшую озабоченность. В том, что ягуар сбежал от радушного интенданта, было что-то невероятное: до сих пор Дон Педро такого непослушания себе не позволял. А уж найти хозяина на поросших кустарником просторах Чако было совсем уж нереально. Однако это случилось.
— Кажется, нас ожидает что-то очень плохое, — произнёс Роберто. — Дон Педро чувствует это, потому и пришёл.
Алёша в знак согласия кивнул. С появлением ягуара ощущение надвигающейся катастрофы усилилось.
Дон Педро словно понимал, что Роберто, как и все бойцы его роты, имеет ограниченный запас пищи, поэтому не стал взваливать на них заботу о своём пропитании, да и вряд ли он стал бы есть солдатские галеты. Каждый день он исчезал на два-три часа, а по возвращении его усатая морда была измазана красным. Весь батальон уже знал, что ручной ягуар командира второй роты идёт с ними в сражение, поэтому при его виде никто не пугался и не открывал огня. А сам Дон Педро был достаточно умён, чтобы выходить к войсковой колонне именно в том месте, где находилась рота Роберто, не давая возможности незнакомым с ним солдатам проявить своё стрелковое мастерство.
Парагвайские дивизии шли уже семь дней. Семнадцатого мая разведка с недоумением обнаружила вражеский полк, совершающий некий непонятный манёвр, но до осознания надвигающейся беды было ещё далеко. Парагвайцы не подозревали, что втягиваются в гигантскую ловушку, заготовленную для них боливийцами. Прозрение наступило в ночь на девятнадцатое мая, когда головное подразделение походного охранения наткнулось на боливийскую дивизию, усиленную артиллерией и сапёрным корпусом. Попытка атаковать противника захлебнулась: враг, вопреки решительному натиску парагвайцев, не побежал, а, напротив, отбив атаку, сам перешёл в наступление.
Феликс Эстигаррибия, имея богатый опыт войны с численно превосходящим противником, понял свою ошибку очень быстро. Способность признавать свои ошибки и быстро принимать верные решения для их устранения и есть то качество, что отличает выдающегося военачальника. О продолжении наступления не могло быть и речи: боливийцы перерезали дорогу в тылу парагвайских дивизий, и спасти войска можно было, лишь действуя быстро и решительно. Был отдан приказ на отступление, но кому-то следовало задержать врага, пока основные силы с боем пробиваются из окружения. Наскоро созданные укрепления занял батальон капитана Хоэля Эстигаррибии[69].
Батальон, состоящий из ста семидесяти трёх солдат и офицеров, шесть дней сдерживал многократно превосходящие силы боливийцев, насчитывавшие более четырёх тысяч солдат! Парагвайцы терпели невероятные лишения, у них кончались боеприпасы, почти не было еды. Солдаты съели двух вьючных мулов, находя при этом силы шутить: "Зато теперь мы будем лучше брыкаться".
Атаки продолжались почти круглосуточно, и после того, как у измождённых парагвайцев закончились патроны, остатки батальона с отчаянной решительностью пошли на прорыв. Но не получилось… Когда к боливийскому полковнику Ривасу привели пленённого Эстигаррибию, тот обнял капитана, сказав при этом: "Я обнимаю парагвайского льва". Победители часто бывают великодушны к побеждённым.
Боливийцы проявили к пленным благородство: раненым была оказана медицинская помощь, а в тыл защитников "редута Эстигаррибии" отправили не пешком, как делали обычно, а на грузовиках. Упорство капитана Эстигаррибии и его батальона не только явило пример воинской доблести, но и спасло две парагвайские дивизии от окружения и полного разгрома.
Батальон майора Гусятникова отступал в арьергарде парагвайской армии. Радиосвязь с командованием отсутствовала, и Гусятникову часто приходилось действовать на свой страх и риск. Хотя основные силы боливийцев были остановлены у "редута Эстигаррибии", небольшие отряды постоянно нападали на разрозненные подразделения парагвайцев. На рассвете двадцатого мая, когда солдаты отдыхали после тяжёлого марша, батальон атаковали.
Место, где расположились парагвайцы, представляло собой обычную для Чако картину: плоская равнина, редко поросшая кустарниками, среди которых тут и там торчали свечками кебрачо, широко раскинули ветви гигантские сейбы[70], топорщили округлые бока причудливые бутылочные деревья[71]. В такой местности было легко подкрасться к лагерю незаметно, особенно ночью, поэтому Гусятников распорядился выставить сторожевое охранение в двухстах метрах от лагеря, чтобы при ночном нападении у солдат было время приготовиться к обороне.
Для нападения было выбрано предрассветное время, когда спится слаще всего, а переход от глубокого сна к бодрствованию наиболее сложен. Первые выстрелы раздались, едва только небо на востоке начало светлеть. Часовые вовремя заметили опасность и открыли огонь, извещая спавших товарищей о нападении. Как-то сразу всё вокруг загрохотало, заискрилось, закричало страшными голосами. Алёша снова, как тогда, на дороге между Сааведрой и Алиуатой, потерял управление взводом. Боливийские солдаты, стреляя на бегу, всем скопом навалились на едва успевших приготовиться к бою парагвайцев. Среди низкого кустарника Чако началась рукопашная схватка.
Боливийцы были уверены, что сумеют застать противника врасплох, поэтому встреченное ими сопротивление здорово их обескуражило и охладило первоначальный пыл. Но офицеры свистками гнали солдат в атаку, и так просто остановить яростный напор бойцов, уже почувствовавших вкус первой большой победы в этой войне, было непросто. В считанные секунды место, где только что мирно спали несколько сотен человек, превратилось в арену яростных схваток.
Алёша быстро опустошил магазин своего маузера и, примкнув к винтовке штык, бросился на врага. Перед глазами всё мелькало: лица, пятна света, тени от колышущихся веток деревьев. Вот кто-то из солдат соседнего взвода всаживает штык в живот растерявшегося боливийца — молоденького совсем, с расширенными от ужаса глазами. Падает кто-то в парагвайской форме, и, хотя Алёша не различает черт его лица, сплошь покрытого кровью, падающая фигура кажется ему очень знакомой.
Громко крича, на него бежит рослый боливиец. По всему его поведению, по каждому жесту, по движению тела видно, что он сам боится его до одури, а кричит лишь потому, что не хочет показать свой страх. Один выпад маузера с примкнутым штыком — просто, как на занятиях, и солдат валится на землю.