Катабасис - Ребекка Ф. Куанг
С тех пор она боялась плавать. Никогда не ездила с друзьями на пляж. В Кембридже Элис жила у реки Кем — более смирной реки не найти. И всё равно боялась: после полуночи, переходя мост, она видела, какой тёмной та становилась, как легко могла проглотить всё, что приблизится. В последнее время мысли часто уносило к возможности прыгнуть. Будет ли она барахтаться? Или просто опустится на дно и исчезнет? В воде было нечто притягательное: способность поглощать, одновременно уничтожая и вбирая в целое.
А Лета — о, великая, всеобъемлющая Лета. Не столько река, сколько рана в пространстве. Элис поняла, что понятия не имеет, насколько Лета широка и одинакова ли её ширина хотя бы где-нибудь. Ни одна карта толком не знала, что делать с Летой, с её вывернутой наизнанку географией. Как далеко они уже заплыли в неизведанные владения Ада? Без луны над головой и без берегов в поле зрения они были лишь тремя фигурками в маленькой лодке, плывшей по вечной чёрной плоскости без конца и начала. Элис ощущала себя бесплотной. С ними могло случиться что угодно. Они могли плыть вечно. Могли исчезнуть бесследно.
— Смотрите. — Питер свесился за борт, вытянув руки; пальцы почти касались воды.
— Осторожнее, — сказала Элис, но он покачал головой и настойчиво повторил:
— Смотри.
Она встала рядом у перил, и у неё перехватило дыхание: под чернотой мерцало течение света, где один образ проступал сквозь другой, как строки палимпсеста.
В воде плавали люди. Вернее, не сами люди, а их вспышки: лица смеялись, плакали, спорили, рыдали; бледные фосфоресцирующие очертания в светящихся зелёных волнах. Люди, предметы и места из чужих жизней: солнечный утёс над морем, кривой пляжный зонт, радостно лающая собака, которая прыжками приближалась всё ближе; язык у неё был ярко-розовый, а шерсть на макушке — такая мягкая и пушистая, что Элис почти чувствовала её под ладонью.
— Воспоминания, — сказала Элспет. — Всё, что было забыто за все прожитые жизни. Свежие иногда образуют небольшое течение — их можно рассмотреть во всех подробностях, пока они не растворились.
Лодку резко качнуло влево. Вода вокруг забурлила. За бортом Элис увидела клокочущую чёрную массу — нечто с чрезмерным количеством глаз и зубов. Она отпрянула, а Элспет перегнулась через край и вонзила шест в самую середину массы.
— Назад! А ну назад, глупышки.
Вода успокоилась; лодка выровнялась.
— Не бойтесь, — заверила их Элспет. — Всего лишь заблудившийся кошмар. Они довольно легко рассеиваются. За нами не охотятся. Иногда воспоминания слипаются, и получаются такие маленькие водовороты ужаса. Я называю их больцмановскими мозгами.
— Очень смешно, — сказал Питер.
— Куда они все деваются? — спросила Элис. — Исчезают?
— Ничуть, — сказала Элспет. — Здесь их хранилище. Лета состоит из всех когда-либо существовавших воспоминаний. Лета бесконечна. Лета — это все краски на палитре, смешанные в чёрный цвет. Лета ничего не стирает, только поглощает.
— Вечное возвращение, — пробормотал Питер. — Всё случившееся повторится вновь.
— Не цитируй Ницше на моей лодке, — сказала Элспет.
— Mea culpa.
Элспет откинулась назад, скрестив руки.
— А наблюдать всё равно забавно. Как телеканал Преисподней. Самые свежие воспоминания всегда самые чёткие. Можно увидеть, как живётся в верхнем мире. Не верится, как всё изменилось. Джона Леннона и правда убили?
— Да, — сказал Питер. — Мне жаль.
— О, какая жалость.
Элис заворожённо перегнулась через перила.
Девочка прыгала на одной ноге по мокрому тротуару, кишевшему червями. Мужчина, шатаясь, ехал на велосипеде за автобусом, выруливавшим в поток машин. Женщина ловко управлялась с кипящими кастрюлями на плите. Мальчик в одиночестве шёл вдоль реки Кем и то и дело поднимал голову, глядя, как ранним утром тренируются гребцы. Это были не её воспоминания; лица принадлежали не её близким. И всё же Элис охватила глубокая ностальгия — такая возникает, когда ночью заглядываешь с улицы в ярко освещённые окна, подсматриваешь за жизнями, которыми мог бы жить. Чужой уют. Тёплый диван, по телевизору бормочет старый фильм. Из кухни к тебе выходит жена, мать или подруга, держа в обеих руках дымящиеся кружки горячего тодди. Это зрелище странным образом успокаивало. Содержимое её собственной головы, выплеснутое на воду, — только у этих образов не было связей с её воспоминаниями, они не вызывали потопа. Элис могла просто смотреть, как те возникают и исчезают.
— Осторожнее, — сказала Элспет.
Элис поняла, что слишком далеко перевесилась через перила, и отпрянула.
— Лета так действует, — сказала Элспет. — Нужно быть начеку. Иначе растворишься в два счёта, даже не заметишь.
Неужели она растворится? Элис задумалась, насколько хорошо её защищала татуировка Граймса.
— Я думал, Лета не может навредить Теням, — сказал Питер.
— Настой не может: он только очищает память перед перерождением. Но неочищенная вода прямо из реки способна тебя уничтожить. Я очень осторожна. Однажды сунула туда мизинец. Самый кончик. Хотела проверить, будет ли больно.
— И ты почувствовала? — спросил Питер. — Почувствовала, что забываешь?
— Ничего подобного, — сказала Элспет. — В этом самое страшное. Никогда не узнаешь, чего лишился. И выбирать не приходится.
— Ты сказала, что семейство Крипке не боится Леты, — произнесла Элис. — Что ты имела в виду?
— Не боятся, — сказала Элспет. — Более того, сами с ней заигрывают. Я даже видела, как они пьют воду Леты. Только один раз. Они выстроились на берегу и по очереди делали крошечные глотки из чаши. Похоже на ритуал. Будто прежде они уже делали то же самое.
Питер ужаснулся:
— Зачем?
— Потому что быть человеком больно, наверное, — сказала Элспет. — Больно помнить, чего у тебя больше нет. Лучше стирать себя по кусочку, пока не останется лишь то, что нужно в эту минуту. — Она пожала плечами.
— Мы все так делаем. Даже живые. Просто Крипке меньше дорожат тем, что оставляют позади.
Питер содрогнулся.
— Но это уже не жизнь.
— Они не живут, — сказала Элспет. — Они всего лишь набор заученных функций. Всё подчинено одной цели.
Элис не казалось, что это так уж ужасно. Почему бы каждому не