Катабасис - Ребекка Ф. Куанг

«Бедная Элис, — скажут они. — Ещё одна ученица Граймса, которую он свёл с ума». И Белинда прищёлкнет языком и сплетническим тоном скажет следующему потоку аспирантов с горящими глазами: «Уверена, все вы слышали и об Элис, бедной девочке. Помните: если вам захочется поговорить, всегда можно обратиться в психологическую службу».

Элис могла выдержать сколько угодно боли. Но такого позора — нет. Уважение к ней как к учёному по-прежнему оставалось важнее всего.

Поэтому она продолжала плестись вперёд: ходила на лекции, отрабатывала положенные часы в лаборатории, проверяла работы, чертила пентаграммы и набивала мозг всевозможными бесполезными сведениями. Пока Элис находилась в лаборатории и билась над такими сложными переводами, что ни о чём другом думать не получалось, ей удавалось занять ум настолько, чтобы не подпускать воспоминания.

Но стоило выйти с кафедры, как воспоминания хлынули обратно. Элис не спала — только лежала в темноте и смотрела в потолок, а в воображении над ней нависало лицо профессора Граймса. Перестала есть: от всего, что попадало в рот, скручивало желудок. Волосы начали выпадать. Кожа посерела. Люди звали её, пытались помочь. Элис почти их не слышала и не отвечала. В ушах постоянно стояло странное жужжание. Мир казался приглушённым и искажённым, словно она двигалась под водой.

И всё же она продолжала. Больше делать было нечего. План, если его можно так назвать, состоял лишь в том, чтобы оставаться автоматом до тех пор, пока центр не перестанет удерживать целое, и она против воли не рассыплется на части.

Но первым раскололся профессор Граймс — в буквальном смысле: центробежная сила живомёртвой энергии мела, копившейся миллионы лет, разорвала его плоть, внутренности и кости.

А Элис стояла неподвижно, с лицом, забрызганным мозгами, осколками черепа и кровью Граймса, и не могла перестать смеяться. Потому что выход всё-таки открылся. И в тот миг самым смешным на свете казалось, что он всё равно ведёт прямиком в Ад.

Когда она закончила, Питер долго молчал. Элис была ему благодарна: она бы сникла, если бы он разразился одной из обычных сочувственных тирад. Мне так жаль, почему ты мне не рассказала, какой ужас, что с тобой такое случилось. Питер не пытался ничего исправить. Он просто её выслушал.

В какой-то момент он взял её за руку. Большой палец снова и снова скользил по ложбинкам между костяшками. Бессознательный порыв, знала Элис: он не умел сидеть спокойно, ему вечно требовалось что-нибудь вертеть в руках. Не её рука — так кусок мела. И все же это прикосновение утешило её сильнее, чем любое другое за последние месяцы.

Прежними они не стали. Но впервые на памяти Элис им, казалось, удалось быть честными друг с другом.

Наконец Питер заговорил.

— Но ты была так уверена.

— В чем?

— Что его нет в Круге Желания.

— Круг Желания — для влюбленных, — сказала Элис. — А это любовью не было.

Питер обдумал её слова и кивнул.

— И что же ты придумала?

— В смысле?

— Как вытащить профессора Граймса отсюда живым. — Он отпустил её руку. — Ты видела мой план. А каким был твой?

Терять уже нечего, подумала Элис и подтянула к себе рюкзак.

— Не уверена, что план у меня вообще был.

— В каком смысле?

— Я все твердила себе, что пришла вернуть его. — Она выудила блокнот. Переплет и края размокли, но страницы оставались сухими, а записи — разборчивыми. — Только знаешь что? Я так и не придумала, как это сделать. Все повторяла себе: время уходит, надо отправляться, с остальным разберешься по дороге. Но додумалась лишь до этого — и даже не уверена, что оно сработало бы.

Она открыла блокнот на самом конце, на последних записях перед тем, как начертить пентаграмму для спуска в Ад.

— Две недели назад я нашла слоговую азбуку фессалийской ведьмы Эрихто.

— Эри-кто?

— Эрихто.

— Никогда о ней не слышал.

— И не мог. С Эрихто все непросто. Вечно остается где-то на полях, в главные архивы не попадает. По-моему, она была довольно искусным магом, просто современникам её искусство казалось слишком жутким и противоестественным, чтобы как следует его описать. Я и сама никогда бы о ней не узнала, если бы… ну, к тому времени, как мы сюда перебрались, я уже копалась в весьма странных вещах.

Она пролистала блокнот назад.

— Понимаешь, я начала с Данте. Вергилий ссылается на Эрихто: именно она велела ему спуститься в Нижний Ад и рассказать обо всем увиденном. От Данте я перешла к Вергилию, от Вергилия — к акростихам. Потом узнала о развалинах, которые называют Колоссами Мемнона. Это две громадные статуи в Фивах, воздвигнутые для охраны гробницы египетского фараона, хотя с древности их связывают с троянским царем Мемноном. Тысячелетиями на рассвете они издавали пронзительный крик. Мы не знаем почему. Возможно, солнечное тепло расширяет камень, и ветер задувает под нужным углом. Но считается, что так умирающий Мемнон взывает к своей матери Эос, богине зари. И я задумалась: вдруг в Колоссах Мемнона заключена меловая надпись, позволяющая общаться с Преисподней.

Элис не была уверена, что в её сбивчивом рассказе вообще есть смысл: все это представляло собой мешанину ассоциаций, надерганных за несколько дней лихорадочных поисков. Но Питер терпеливо кивнул.

— И что ты нашла?

— В основном акростихи. Я не могла просто все бросить и поехать в Египет, зато нашла в нескольких частных собраниях фотографии, а на них — множество греческих и латинских надписей, которые за долгие годы оставили на статуях посетители. Проскинемы. Религиозные тексты. Все они были несложно зашифрованы и использовали простейшую магию акростихов. Маленькие заклинания: послать весточку близким, пожелать им покоя после смерти — что-то в этом роде. И я заметила, что одно имя повторяется снова и снова. Эрихто.

— Потрясающая кроличья нора, — сказал Питер.

— Ещё бы. — Элис отрывисто рассмеялась. — Знаю, прости. Но ведь бывает: изводишь себя исследованием, ничего не получается — и вдруг находишь одну-единственную зацепку, которая подает надежду? Словно она светится, зовет тебя? Словно одинокая звезда в темном небе?

Питер кивнул.

— Спасательный круг.

— Да. Цепляешься за него из последних сил. Потому что больше ничего нет.

В те дни для Элис имело значение лишь имя Эрихто, лишь оно дарило надежду на ответ. Против воли провалившись в сон, она просыпалась перед страшной задачей Орфея; среди серых тупиков, оставленных научными трудами минувших столетий, одна Эрихто мерцала, словно нить Ариадны, ведущая неведомо куда — но хотя бы куда-то.

— Тогда я отправилась