Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Я спешился. Сразу же из сарая вышел старый пес. Шерсть на нем повисла клочьями, он даже не поднял головы, но я, соблюдая обычай, крикнул:

— Уймите пса!

Вышел Жалбу-гуай.

— Надо же! Откуда ты взялся?.. Вот уж не ожидал такого приятного гостя, — засуетился он.

Жалбу-гуай сильно постарел. Волосы и борода стали седыми и в беспорядке торчали, глаза помутнели, лицо избороздили глубокие морщины. Как дом, так и сам хозяин изменились до неузнаваемости. Жалбу-гуай был ровесником моему покойному отцу. Значит, сейчас ему семьдесят.

Мы вошли в дом, и в глаза мне бросилось огромное количество мух. Они облепили посуду, стол, шкаф. В низкой печке трещали сырые поленья.

На кровати у восточной стены лежала вся высохшая, маленькая, словно дитя, старушка и еле слышно стонала.

Жалбу-гуай взял платок, отогнал от ее лица мух и принялся хлопотать у печки.

— Мать доживает последние дни… Ей только что исполнилось девяносто, и вот занемогла… Собралась в свою каменную юрту, а я-то уж стал бояться: как бы прежде нее туда не отправиться… Но все идет своим чередом. Вот и пришел ее час… — рассказывал старик.

Он никак не мог подогреть чай и угостил меня чуть-чуть теплым.

В жертвенном, то есть, в северо-западном углу бурханы покрылись пылью. Видно, им давно никто не молился.

У Жалбу-гуая было два сына и дочь. Я знал, что живут они хорошо, в достатке, и справился о них у старика. Оказалось, что у старшего сына очень большая семья, обеспечить ее он не может и махнул на все рукой. Остальные дети живут где-то своим аилом. Мать Жалбу-гуая всех их воспитала и поставила на ноги.

Уезжая от него, я многое передумал…

Семидесятилетний старик ухаживает за своей девяностолетней матерью. Жалбу-гуая я помнил веселым и бодрым. Немного выпив, он принимался хвалить своих лошадей, которые скакунами были неважными и в общем-то годились лишь для упряжки. Жалбу-гуай давал им красивые, звучные клички: Быстроногий Ветер, Чалый Скакун, Крылатый Мухортый.

Забавно было смотреть, как, подъезжая к какому-нибудь аилу, он горячил своего коня, ударяя его ногами в бок и туго натягивая поводья, будто его трудно было удержать.

Несчастные старики! Мучаются здесь вдвоем, а что же их дети, внуки, правнуки? Выходит, каждый думает о себе и живет для себя…

«Растили нас мать и отец», — поется в народе, а тут мать и сын старики… Одинокие, жалкие…

Как же так?..

Перевод Висс. Бильдушкинова.

Доной-гуай обладал редким талантом. Корни деревьев и наросты на них превращались у него в руках в истинные произведения искусства. С охоты он неизменно приносил целый мешок корней самой причудливой формы. Он искал их повсюду, словно старатель, у каждого дерева. Карабкался на отвесные скалы. А потом весь оборванный, со счастливым видом возвращался домой.

Вначале он мастерил из наростов ложки, поварешки, чашки и радовал жену, но вскоре к домашней утвари охладел и стал вырезать фигурки насекомых и зверей. Теперь в ход пошли березовые наросты, миндалины, корни можжевельника. Жене не нравилось его новое увлечение, и она частенько ворчала: «Кому нужны твои безделушки?!»

Но от этих «безделушек» все были в восторге, и Доной-гуай быстро прославился. За три уртона приезжали посмотреть на его поделки. Он делал вещи совершенно удивительные. Из березового нароста вырезал морские волны и пламя костра, из корней можжевельника тигров и львов, схватившихся в смертельной схватке, ревнивого мужа, избивающего жену, героев древних сказаний, причем герои были совсем крошечными, не больше мизинца.

«Как это тебе удается?.. Золотые у тебя руки… Если бы сам не увидел, ни за что не поверил бы», — восторгались земляки и гости. Все понимали, что это никакое не баловство, а настоящее искусство.

Доной-гуай радовался похвалам и очень берег все, что делал. В ясные, солнечные дни он выходил из юрты и, приложив козырьком руку ко лбу, долго стоял, глядя на синеющий горизонт и горные вершины. Видимо, они были для него источником вдохновения.

Однажды Доной-гуай, карабкаясь на вершину хребта, увидел редкий и удивительный корень, торчащий из-под щебня. Он напоминал усталого и измученного человека, который сидит, упираясь руками в колени, а в груди у него сердцевидный камень темно-синего цвета.

Доной-гуай принес корень домой, очистил и, поколдовав над ним немного, увидел все того же усталого, печального человека с камнем в сердце. Доной-гуаю вдруг стало не по себе, им овладел безотчетный страх.

…И все же в нем победил творец. «Это не я… Это природа сотворила такое чудо… Как же не уважить…» — бормотал он себе под нос. Тщательно, до блеска отполировав фигурку, он посадил ее на подставку у хоймора.

Шли дни, но образ подавленного горем человека с каменным сердцем не шел у Доной-гуая из головы и нет-нет да и рождал в его душе необъяснимое чувство, тяжкое и неприятное.

«А что, если и у меня в сердце появится такой камень?» — подумал как-то Доной-гуай и сам испугался этой странной неожиданной мысли. Но избавиться от нее не мог. И вот что из-за этого случилось…

Много лет назад Доной-гуай потерял любимого и единственного сына. «Значит, с тех пор я ношу камень в сердце… — думал Доной-гуай. — Убитый горем, я почти всегда ходил, глядя в землю… Потому-то и стал замечать корни… Хотел отвлечься, забыться… Иначе откуда это мое увлечение». Доной-гуай недоумевал, почему раньше ему не пришло это в голову.

Стоял унылый, пасмурный день. Доной-гуай от тоски не находил себе места. Вдруг он взглянул на фигурку человека, схватил ее, вышел на улицу и выбил из нее камень. На месте камня осталась дырка. Доной-гуай растерялся: теперь перед ним был человек с вырванным сердцем. Доной-гуай торопливо, с опаской поднял его, разрубил на куски, выбросил за загон и облегченно вздохнул, будто человек улетел за семь перевалов.

Перевод Висс. Бильдушкинова.

Старик Енхор остановил коня возле каменного человека в пади Хушуот. В последнее время его мучила бессонница, он вставал на рассвете и, от нечего делать оседлав коня, уезжал далеко в степь. Там он забирался на холм или сопку, садился и предавался воспоминаниям. Имел бы он доброго коня, как в былые годы, уехал бы далеко-далеко, куда глаза глядят, но, как говорится, подрезали крылья ястребу. Нет ничего постыднее для мужчины, с рождения привыкшего скакать верхом, коротать дни в пустой юрте. Но что сделаешь, если старость пришла? Человек не вечен, настанет час — его отправят в горный дом[17]. И этого