Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

— Точно, сундуки! Что я тебе говорил…

Друзья попытались открыть один из ульев, но тут Бата вдруг завопил и бросился наутек, шлепая себя по голому телу. Его друг не сразу сообразил, в чем дело, и дорого поплатился за это. Во мгновение ока десятки пчел вонзили в него свое жало.

В этот момент до Равдана донесся душераздирающий крик, и он, оседлав коня, прискакал на пасеку. Обезумевшие туристы с истошными воплями мчались к реке.

С того дня никто больше не приближался к пасеке, о пчелах словно забыли, как и об их пастухе Равдане.

С наступлением осени араты перекочевали на новые пастбища, а Равдан отправил своих пчел на зимовку.

…Как-то в воскресный день из аймака прикатили люди на машинах и мотоциклах. Держа в руках какие-то бумажки, они пытались пробиться к дарге Лодойху.

— А что вам надо от нашего дарги? — спросили араты.

— За медом приехали, — отвечали те, толпясь у дверей.

— Что за мед? Когда он у нас был?

— Крылатое стадо вашего Равдана, говорят, восемьдесят килограммов меда принесло… Не слышали, что ли?

— Эти мухи?

— Именно… Продукт, который вы от них получаете, большого труда стоит, но что делать… Без меда нельзя.

Тут старик Доной влетел к Лодойху и выпалил:

— Дарга! Что же вы делаете? Вместо того, чтобы раздать мед аратам, хотите сбыть его этим… как их… аймачным служащим… Конечно, денежные они… А нам самим, значит, нельзя и попробовать… Стадо-то ведь наше…

— Продукт-то получен не от скота, а, как ты говоришь, от мух… — попытался отшутиться Лодойху.

— Но мухи, то есть пчелы, все равно наши, нашего объединения. Тавро у них наше, гобийское… Дарга! Не надо мед сбывать на сторону… В будущем году дай мне несколько пчелиных семей… Я их так выращу, да ты сам знаешь, на что я способен… Было у нас пять видов скота, станет шесть… Ну, разумеется, не скот, а, как их, мухи…

— Стар ты, пожалуй, не угнаться тебе за крылатым стадом, — усмехнулся дарга.

— Пусть крылатое, но вполне домашнее… А такое стадо, по народным приметам, быстро растет, — выпалил старик и, приоткрыв дверь, крикнул:

— Эй! Расходитесь! Мед кончился!

За дверью загудели, словно разворошенный улей.

Перевод Висс. Бильдушкинова.

На красной, торчащей, как гвоздь, скале сидел старый белоголовый гриф. Его длинные, в сажень, крылья были устало опущены. Высокомерно и равнодушно взирал он вокруг стеклянными шариками глаз. На многие сотни километров расстилались перед ним в дымке необъятные просторы земли: моря, реки, овраги и долины. Время от времени маленькая плоская головка грифа приходила в движение, он раскрывал клюв, подставляя ветру беловатую узкую полоску зева. Люди не замечали грифа. А между тем судьба этой птицы, прозванной птицей-монахом за то, что всю свою жизнь слоняется по свету, выискивая приготовленную для нее пищу, интересна.

Каждый день на вершину красной остроконечной скалы опускался отдохнуть старый гриф. Его гнездо находилось далеко-далеко отсюда, где-то там в снежных горах. За сотни километров прилетал он сюда в поисках падали. В полуденный зной гриф сидел неподвижно, будто дремал. Но вот птица медленно расправляла крылья, как бы опасаясь переутомить их, делала несколько осторожных взмахов и плавно поднималась в воздух, круг за кругом устремляясь ввысь, и, наконец, совсем исчезала из виду. Но как бы высоко ни летал гриф, ни кусочка падали не упускал он на земле.

Есть старая пословица: «У человека в глазах вода, у грифа — кровь». Ее нужно понимать так: человек радуется, когда находит воду, а гриф — кровь. Пролетая над Алтаем, гриф, наверное, каждый раз смотрел на красные нитки, которыми вышивала узор на платке девушка, пасущая овец в обширных Дорнодских степях.

Вечером старый гриф снова присаживался отдохнуть на голый утес. Теперь вершина скалы белела, как его голова. И никто не догадывался, что вот уже сотни лет птица сидит на этом месте, бездумно взирая на людей и рассеянных по пастбищу овец. Не имел понятия и гриф, как изменился мир за эти годы.

Чем больше старел гриф, тем меньше оставалось добычи на земле. Гриф не знал, почему раньше в этих местах люди враждовали между собой, грабили и убивали друг друга, почему повсюду валялись павшие кони, скот, пахло пороховым дымом. Но он был благодарен им за это: в войну для него всегда была уготована добыча. Правда, и в мирное время пищи хватало — эпидемии косили людей и животных. Гриф не понимал, что сытой жизнью обязан болезням, и был твердо убежден, что это судьба благоволит к нему. К тому же люди, поклонявшиеся духам земли и воды, по обычаю, выбрасывали трупы умерших в степь на съедение грифам. Откуда было знать грифу, что верующие араты считали, будто души их близких именно таким путем достигнут Диважина[22].

Много лет прошло с тех пор, когда землю в изобилии покрывали трупы людей и скота. Год от года добычи становилось все меньше и меньше. Вместо того чтобы воевать, люди стали дружно работать, покорять природу, подчинять ее своей воле. Они преградили дорогу вражде и страшным эпидемиям, приносившим за один день многие сотни трупов. Потом люди перестали заботиться и о душе, о вечном и блаженном покое для нее, начали мечтать о полетах на луну, к солнцу.

Старый гриф целыми днями кружил в синем небе, но не мог ничего для себя высмотреть. Все реже и реже отдыхал он теперь на своей любимой остроконечной скале, а потом и совсем перестал прилетать к ней.

Однажды смертельно усталый гриф решил спуститься на привычное место. Теперь там стоял завод. Из глубокой черной пасти его высоченной трубы клубами валил дым, брызгами летели красные искры. Вокруг виднелись сады, строения. Мчался поезд, а за ним стройной вереницей бежали вагоны, по широкой дороге сновали, обгоняя одна другую и вздымая пыль, груженные хлебом машины.

Старый гриф совсем измучился и обессилел, но голод гнал его снова в небо. Он устремился ввысь, откуда можно было высмотреть желанную добычу на земле, а если удастся, то и на других планетах. Напрягая последние силы, круг за кругом он поднимался все выше и выше, пока не превратился в маленькую черную точку, едва различимую глазом. Вдруг какая-то влага заволокла его стеклянные глаза, и гриф перестал видеть. И хотя вокруг не было ничего, одряхлевший гриф упрямо надеялся, что где-то должна быть падаль. Ему казалось, будто там, наверху, есть множество трупов. И тогда