За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

Приглушенные голоса, тихие звуки баяна и ладно слитый с ними неумолчный шум плотины плыли над засыпающей станицей, над рекой, над полным вечерних шорохов лесов и пропадали за излучиной Дона, в садах.

— Вместе с немцами пришли братья Нефедовы,— рассказывала Паня,— сыны того самого деда Федота Нефедова, который был раскулачен и сослан в тридцатом году... Лютовали в станице, как волки,— еще хуже немцев. Один был комендантом или полицейским в Голубовской, так энтот сколько людей погубил! Манечку Харламову с дочкой и дядю Алешу сам расстрелял возле церкви, восемь семейств в Шахты увез, а там, говорят, немцы их живыми под землю спустили... Целых две улицы немецкие каратели в станице сожгли, а колокольню на церкви миной взорвали... Рыбака Белоусова, который бригадиром в рыбколхозе работал, повесили на кладбище, как красного партизана, а его детей, жинку и мать до смерти шомполами забили...

...Привалившись к ступенькам крыльца и раздраженно отгоняя назойливых комаров, Федор думал обо всем, что рассказала сестра, и в его памяти, как живые, воскресали лица и голоса убитых, повешенных, сожженных, замученных людей, всех, кого он знал тут, в родной станице, с кем рос и дружил.

Потом он вспомнил и тех, которые погибли за четыре года войны и были похоронены у дорог, на степных курганах, в лесах, в далеких чужих землях.

«Нет, батя, нет,— заворочался Федор,— так не пойдет, батя... Так жить нельзя... Не за ваше огражденное подворье померли тысячи людей...»

И он вдруг на секунду представил: что было бы, если бы все — и Катя Акентьева, и председатель Тихон Иванович, и Клаша, и кузнец Архип, и тучная кухарка Настасья Марковна, и он сам, Федор Максимов,— стали бы жить так, как живет отец.

И ему представились сусличьи норы, о которых говорил Тихон Иванович: множество глубоких, черных нор, с насыпанными вокруг холмиками земли, и на этой тощей земле не растет ничего, кроме жестких, иссохших, колючих сорняков.

«Нет, нет, батя,— засыпая, подумал он,— так не выйдет, батя...»

А Тимофей Степанович, сидя на сеновале и кинув на колени тяжелые руки, думал с тоской: «Годами ждал я его, а вот чуть не вдарил сегодня... Ведь сын же он мне! — Старик сипло дышал и спрашивал мысленно кого-то: — Будет Федька косить рожь или не будет? Сегодня суббота. Ежели завтра не скосит, надо самому приступать...»

Он думал о предстоящем замужестве Пани, о нескошенной ржи, о разных мелких хозяйских делах, но его мутила непрошеная мысль о том, что он виноват в чем-то...

Тимофей Степанович не представлял, в чем заключается его вина, и не хотел думать об этом. Кряхтя, потряхивая головой, он пытался отогнать от себя беспокойную мысль, но она вновь и вновь бередила его сердце, и он, сидя в темноте, бормотал тихонько:

— Ох, грехи наши тяжкие... грехи...

В воскресенье утром к Федору пришел его бывший сослуживец по корпусу, демобилизованный лейтенант Михаил Глушков. На фронте он командовал взводом истребителей танков, в бою под Варшавой был тяжело ранен, долго лежал в госпитале, потом, как инвалид, был отчислен из армии. После демобилизации Глушков уехал в родную станицу и стал работать директором детского дома.

Высокий, молчаливый, с лицом, испещренным синими крапинками въевшегося под кожу пороха, Глушков ходил, опираясь на толстую палку, согнутый в пояснице, как древний старик. И только глаза, чистые, светло-голубые, застенчиво глядящие из-под обожженных взрывчаткой бровей, выдавали молодость Глушкова.

Он вошел к Максимовым, смущенно улыбаясь, обнялся с Федором и сказал, похлопывая его по плечу:

— Услышал, что ты приехал, дай, думаю, проведаю да в гости к себе позову. У нас ведь сегодня праздник, так я на минуту вырвался.

— Какой праздник? — удивился Федор.— Воскресенье, что ли?

Глушков засмеялся:

— Нет. Девять именинников у меня сегодня. По семь лет им исполнилось, вот мы и решили праздник детишкам сделать. Пойдем, Федя?

Федор кивнул:

— Конечно, пойдем, я только переоденусь.

Он посмотрел на сидящего у крыльца Тимофея Степановича, подмигнул Глушкову и сказал отцу:

— Может, вместе сходим, батя? Возьмем с собой по ведерку яблок и пойдем. Как вы думаете?

Просительный тон Федора удивил и обрадовал Тимофея Степановича. Он не знал, зачем надо идти в детский дом, но решил уважить просьбу сына и крикнул Пане, несущей на коромысле ведра с водой:

— Ослобони ведерки да набери в погребе яблок, которые поспелее.

И, поднявшись со ступеньки, сказал, нерешительно поглядывая на Федора:

— Ну что ж, пойдем, ежели тебе так хочется. Надо только обуться и сорочку переменить...

Через несколько минут отец и сын Максимовы вышли с Глушковым на улицу и пошли к детскому дому, стоящему за пристанью, на самой окраине станицы. Федор, шагая рядом с товарищем, нес два ведра яблок.

Одетый в чистую, пахнущую нафталином сорочку, поглядывая на подаренные Федором и одетые ради праздника кирзовые сапоги, Тимофей Степанович шел сзади, прислушиваясь к разговору сына с Глушковым. Тот начал было говорить о своей жизни, но уже через минуту заговорил о детях.

— Их у меня шестьдесят три души, и все — круглые сироты,— рассказывал Глушков,— ни отцов, ни матерей у них нет. Которые постарше, те хоть фамилию свою помнят, а есть совсем маленькие — их подбирали на станциях, в степи, везде, где немец похозяйновал и след свой кровавый оставил.

— Так вы сами имена им даете? — спросил Федор.

— Имя даем сами, а по фамилии пока называем Неизвестными.

— Почему?

— Да потому, что добрые люди усыновляют детишек и потом дают им свою фамилию...

Тимофей Степанович слушал Глушкова, всматривался в его ковыляющую, согнутую в стане фигуру и почему-то отмахивался от досадливой мысли о созревающей ржи. «Такой все может сделать,— неприязненно думал он о Глушкове,— ходит по земле, как подбитый грач, а руками машет, будто взлететь собирается. У самого ни кола ни двора, живет в детском доме, жинка его бросила, в город, говорят, убежала, а он и ухом не ведет, и разговор у него завсегда один — про детишек...»

Когда Максимовы подошли с Глушковым к детскому дому, из ворот, не обращая внимания на крики воспитательниц, выбежала гурьба детей в синих трусиках и