Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

– Ты теперь наша! – воскликнул Лаэрт. – Мы тебя купили.

– А ты что заплатил? – спросил ребенок сухо.

– Сто червонных, – отвечал ей Лаэрт. – Когда ты нам отдашь их, то можешь снова быть свободна.

– А это много ли будет? – опять спросил ребенок.

– Да, много. Ты только веди себя хорошенько.

– Буду служить, – отвечала девочка.

С той минуты она стала подмечать, как кельнер прислуживал обоим друзьям, и на следующий день уж не дала ему и войти в их комнату. Она все хотела делать сама и все свое дело исполняла, хотя медленно и иногда не совсем ловко, но чрезвычайно тщательно и точно.

Часто становилась она над сосудом с водой и так ревностно, так старательно мыла себе лицо, что почти стирала себе кожу со щек. Лаэрту при помощи насмешек и вопросов удалось наконец дознаться, что это она всеми силами старается смыть со своих щек следы румян и в своем рвении принимает за румяна даже ту краску в лице, которая появлялась у ней вследствие усердного мытья. Ей растолковали ее ошибку, и она перестала это делать, а когда она вообще поуспокоилась, оказалось, что у нее цвет лица был прекрасный, смугловатый, хотя оттененный только легким румянцем.

Вильгельм несколько дней жил таким образом в этом странном обществе, гораздо более, нежели бы он решился в том сознаться, занятый греховными прелестями Филины и таинственностью Миньоны. Он, впрочем, старался оправдаться перед собою тем, что пользуется в настоящее время такою возможностью научиться фехтованию и танцам, какая ему, конечно, не скоро бы представилась.

Немало был он и обрадован, и изумлен, когда в один прекрасный день увидел господина Мелина с женой, которые тотчас по приезде после первых дружеских приветствий спросили его о директрисе и актерах городской труппы и с ужасом услышали, что директриса уж давным-давно выехала из города, а все актеры тоже мало-помалу успели рассеяться в разные стороны.

Оказалось, что после свадьбы, в которой Вильгельм принимал, как мы уже знаем, большое участие, молодые искали себе в разных местах возможности пристроиться при какой-нибудь труппе, нигде, однако же, пристроиться не могли и наконец решились направиться прямо в этот город, где, по словам многих лиц, встречавшихся им на пути, был очень хороший театр.

Филине очень не понравилась госпожа Мелина, а живому Лаэрту – супруг ее, когда они познакомились с ними. И Лаэрт, и Филина желали поскорее отделаться от этих приезжих, и Вильгельм никак не мог изменить к лучшему их взгляды на молодых супругов, хоть несколько раз и повторял им, что оба они – люди добрые и хорошие.

И действительно, веселая жизнь наших троих искателей приключений была в значительной степени нарушена этим расширением их кружка. Мелина, поселившийся с женою в той самой гостинице, в которой жила Филина, тотчас начал в ней торгашничать и мелочничать. За ничтожные деньги хотел он иметь и лучшую квартиру, и лучший стол, и самую проворную услугу. Заметив это, и хозяин гостиницы, и кельнер тотчас надулись. И было чего: между тем как наша молодежь была всем довольна, лишь бы ей жилось весело, и спешила за все заплатить поскорее, чтобы затем не думать о том, что было потреблено, Мелина постоянно и тщательно квитовавший свой счет тотчас же после обеда, потом во всякое время сызнова проверял его, так что Филина назвала его жвачко-отрыгающим животным.

Еще ненавистнее была для веселой Филины госпожа Мелина. Молодая женщина эта была не без образования, но в ней не было ни души, ни ума. Она недурно декламировала и готова была декламировать при каждом удобном случае, но каждый мог тотчас же заметить, что это была декламация только слов, упиравшая на немногие отдельные места и не производившая никакого общего впечатления. При всем том она в большей части случаев нравилась многим, и преимущественно мужчинам. Почти все сходившиеся с нею почитали ее очень умною женщиною, ибо она была то, что мы бы могли одним словом назвать – сочувственными всем и каждому. Очень ловко умела она польстить другу, уважение которого было ей нужно, подделываться под его образ мыслей, а чуть только эти мысли превышали уровень ее умственного горизонта, тотчас же восторженно воспринимать новое явление. Умела она впору молчать и впору говорить, и хоть вовсе не была лукава, однако очень пристально примечала слабые стороны ближнего.

Мелина между тем успел собрать самые точные сведения об остатках предшествующей труппы в этом самом городе. И гардероб, и декорации были заложены у разных торговцев, а какой-то нотариус получил даже поручение от дирекции на известных условиях – продать из рук в руки все имущество бывшего театра, если бы нашлись охотники купить его. Мелина пожелал видеть вещи и зазвал с собой и Вильгельма. Вильгельм, едва вступил в те комнаты, где хранилось все это имущество, сразу же почувствовал некоторое влечение к нему, хоть и не хотел в том себе сознаться. Как ни дурно сохранились плохо намалеванные декорации, как ни неказисты были разные костюмы турок и язычников, старые вычурные платья для мужчин и женщин, мантии волшебников, жидов и монахов, Вильгельм все же не мог не чувствовать, что счастливейшие мгновения его жизни протекли среди подобного хлама. Если бы Мелина мог заглянуть в его сердце, то он бы, конечно, усерднее постарался убедить его затратить деньги на выкуп и подновление всех этих разрозненных остатков, из которых можно было создать новое и прекрасное целое.

– Какой бы я был счастливец, – воскликнул он, – кабы у меня было хоть двести талеров, чтобы для начала приобрести эти необходимейшие принадлежности театра! Как бы я живо создал здесь небольшую сцену, которая бы, конечно, всех нас прокормила здесь, в этом городке, в этой местности!

Вильгельм на это ничего не сказал, и оба в раздумье покинули сокровища, которые были вслед за ними опять заперты на ключ.

С той поры у Мелина ни о чем больше и речи не было, как о проектах и предложениях, как следует устроить театр и извлечь из него выгоды. Он старался при этом заинтересовать своими планами и Филину, и Лаэрта, и Вильгельму стали предлагать, чтобы он под известное ручательство выдал на это деньги. Но Вильгельму тут только и пришло в голову, что ему бы в этом городке не следовало так долго засиживаться, он уклонился от предложений и начал делать приготовления к продолжению своего путешествия.

Между тем наружность Миньоны и характер ее все более и более становились для него привлекательными.