За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

Так у них завязалась длительная переписка. А когда с пятым или шестым письмом Катя прислала Федору фотографическую карточку, он чуть не вскрикнул, увидя красавицу с веселыми глазами и такой пышной и длинной косой, что она дважды обвивала горделивую голову девушки. В тот день Федор, всматриваясь в Катину фотографию, отчаянно захотел увидеть ее и тотчас же написал ей об этом полушутливое письмо, в котором просил Катю дожидаться его возвращения и не выходить замуж. Катя ответила тоже шутливым письмом и просила приехать, хотя бы в отпуск, чтобы они могли встретиться и узнать друг друга. Вот об этой-то Кате Акентьевой и хотелось Федору расспросить сестру.

Заметив, что Паня собирается идти спать и в то же время стесняясь прямо спросить о Кате, Федор сказал небрежно:

— А эта девушка, которая работает бригадиром, тоже, должно быть, считает батю лодырем и драконит на колхозном собрании?

— Катя?! — удивилась сестра.— Нет, зачем же? Она сколько разов по-хорошему говорила с батей, просила их, обещалась доктора с больницы привезти, да батя только помалкивали...

Паня поднялась с кровати и добавила, пряча вздох в протяжной зевоте:

— Ты поживешь тут, Федя, сам все увидишь... Пойду спать, а то заказывали завтра в пять часов до комбайна идти за возильщицу.

Она пожелала брату покойной ночи и исчезла в темноте.

Долго еще лежал Федор, слушая неумолчный шум воды в плотине, утихающий лай собак, далекий гудок парохода на перекате. Он жадно вдыхал пряный запах зацветающего под деревьями табачка, острый аромат принявшей ночную влагу зреющей ржи и думал обо всем, что произошло за этот день, об отце с матерью, о сестре, о Кате...

Во сне он увидел убитого брата Прохора. Прохор шел по тропинке над Доном, держа в руках своего маленького сына Андрюшку, у которого волосы были похожи на пух. Увидев сидящего в лодке Федора, он протянул ему сына и хотел что-то сказать, но берег под ним расступился, высокий, поросший вербами яр пополз в воду, и Прохор исчез в шумной пучине взбаламученной реки.

Когда Федор проснулся, солнце уже стояло высоко, и дома никого, кроме матери, не было. Услышав, что сын проснулся и умывается, стоя у бочки с водой, мать прибежала с огорода, принесла ему полотенце и позвала в комнату завтракать.

— А где же батя? — спросил Федор, старательно вычерпывая из тарелки густую, холодную простоквашу.

— В лес пошел с Костиком,— сказала мать,— они вышли еще до света.

— Зачем?

— Сошки ему нужны для чего-то, так он боится, чтоб лесник его не захватил, потому и пошел пораньше. А то у нас тут лесники поймали Игнашку Косого, всего одну лесину срубил, а ему в суде дали год принудиловки, да еще и острамили на весь район.

— А что ж батя не могут попросить разрешение на сошки в колхозе или в сельсовете, чтоб не идти в лесхоз да не отвечать потом? — сердито спросил Федор.

— Я этого ничего не знаю, сынок,— махнула рукой старуха,— он вроде был в колхозном правлении, да председатель наш на него обижается и не дал ему ничего. Ты, говорит, Максимов, до работы незаметный, а когда просить чего, так тебя только и видно. Так и не дал...

После завтрака Федор надел тщательно разглаженную гимнастерку с белым подворотничком, приколол к ней новые орденские планки, начистил до блеска хромовые сапоги, выломал из плетня вербовую лозинку и пошел в колхозное правление.

Он шел по станичным улицам медленно, помахивая тонкой лозинкой и с любопытством посматривая по сторонам. С тех пор как он уехал из станицы, тут почти ничего не изменилось, но все же кое-какие перемены Федор заметил. На школе вместо старой железной белела этернитовая крыша; угловой дом бочара Андрона сгорел и на его разгороженной усадьбе зеленели высокие бурьяны; на перекрестке двух улиц появилась сбитая из жердей пожарная каланча; в том домике, где до войны жила дальняя родственница Максимовых, тетка Федосья (она умерла позапрошлой весной), теперь помещалась колхозная кладовая.

Обходя песчаные натеки, чтоб не запылить сапоги, Федор шел по улице, и его не покидало то чувство грустного умиления, которое он испытывал с первого часа своего приезда. Да, тут как будто все оставалось таким, как было, и он все это давно знал и любил; но вместе с тем появилось в станице и что-то новое, складывающееся из многих мелочей, которые сразу не окинешь взглядом. Это новое — и незнакомый председатель, и этернитовая крыша, и поведение отца, и судьба Пани — все это уже как-то отрывало Федора от станицы, заставляло его взглянуть на нее со стороны так, точно он был разведчиком, которому надлежало хорошо узнать это место и совершить тут нечто значительное, хотя он и не знал, что именно...

Шагая по станице, Федор мысленно говорил себе: «Нет, брат, шутишь. Мы так легко не сдаемся. Я здесь пробуду целый месяц. Месяц — немалый срок. За месяц мы по десять больших городов от врага освобождали. Надо только поглядеть на все и все понять, а уж потом принимать решение и начинать боевые действия».

С таким настроением он взошел на крыльцо и спросил у черномазой девчонки, сидящей на ступеньке с сортировочным решетом в руках:

— Ну-ка, штепсель, скажи мне, где председатель?

— Он возле амбара,— пропищала девчонка,— кудась собирается ехать, уже коней запрягает в линейку.

Председатель колхоза Тихон Иванович Плужников, высокий сутуловатый мужчина лет сорока, в серой косоворотке и черных галифе, стоял у линейки, разговаривая с женщиной, которую Федор не смог признать. Полинялая пехотная фуражка с выгоревшим на солнце околышем была велика для председателя: нависая на лоб, она слегка оттопыривала крупные уши Тихона Ивановича и придавала его загорелому, выбритому лицу выражение угрюмо-комической сосредоточенности.

— Я прошу вас ослобонить меня хоть на один день,— волнуясь, говорила ему толстая старуха в синем платке,— все люди уже посадили картошку на заливном, а я все на ферме да на ферме, одно знаю — за свиньями хожу. Надо же хоть чего-нибудь в землю повштрыкать, а то, вы знаете, у меня их дома четверо и кажен исть просит. Осень придет,