Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж
— Поторопись, сынок! Мой сынок! Любимый мой! — кричит она и бежит мне навстречу.
— Мама! Ма-маа! Ма-ам! — кричу и я и тоже бегу ей навстречу. И тут вершина вновь разражается грохотом, раздается выстрел, и мой скакун с предсмертным хрипом валится наземь, а я, заплакав, протягиваю руки к матери и тоже куда-то проваливаюсь…
Вздрогнув, я проснулся…
Улетучился, исчез мой удивительный и прекрасный сон. Не стало моего сивого скакуна и врагов моих не стало. Нет и бедной моей матери…
Стрелы моих врагов должны были бы поражать меня сзади, но во сне они почему-то попадали в меня спереди. Помню даже, как с моего лба капала кровь. Теперь все стало ясно: начинался дождь и его крупные капли катились уже по моему лицу. Гремевшие во сне выстрелы оказались раскатами грома.
Когда я проснулся, сверкала молния и так грохотало, что казалось, небо расколется надвое. Дул порывистый ветер, и все вокруг дышало, словно живое.
Мы все вскочили и, забрав одежду и постель, вбежали в юрту. Взрослые, наоборот, выбежали на улицу, чтобы успокоить скот и убрать аргал, пока он не намок.
Вскоре дождь прекратился, и все стихло. Грозы я ничуть не испугался, так как уже привык к ней. Любое лето не обходилось без нее, но я никак не мог прийти в себя от сна и очень сожалел, что он так быстро кончился.
«С чего это вдруг ко мне явились все эти русалки и лебеди, это голубое, зеркальное озеро, этот золотистый камыш, эта удивительная музыка…» — стал думать я.
И все же, мне кажется, я разгадал тайну своего сна. Прошлой зимой я услышал от сказителя Бага удивительно красивое сказание. Видимо, что-то из него и приснилось мне. Попал в мой сон, правда, в несколько причудливом виде, и рассказ Гэцэлжава о том, как надо учиться игре на моринхуре. Что же касается моего сивого скакуна, то ведь это тот самый сивый скакун со звездочкой на лбу, о котором мне тоже рассказывал аха Гэцэлжав. Ну, а выстрел — это гром и молния, после которых пошел ливень.
А что приснилась мать, тоже вполне объяснимо. Мы уже давно с Гэцэлжавом собирались отправиться на реку, чтобы помочь поливщикам. Попутно мы собирались навестить могилу матери. И поскольку я не знал, где она была похоронена, то аха и собирался показать мне ее могилу. Мне почему-то казалось, что я встречусь с матерью наяву, то есть, как в жизни. Я очень ждал этого дня и торопил время. Вот и пришла ко мне в сон моя мама…
И хоть помнил я ее смутно, во сне ее образ предстал передо мной ясно и отчетливо. Почему? Видно, потому, что в последнее время мне очень не хватало ее и я мучительно скучал по ней.
В короткие летние ночи люди жадны до сна. Стоит им коснуться подушки, как уже раздается храп. Вот и сейчас все, кроме меня, крепко спали, а я, пытаясь заснуть, тщетно гнал от себя грустные мысли.
Бедная моя мать, как живая, стояла перед глазами, и я не мог дождаться утра, чтобы отправиться с Гэцэлжавом на ее могилу. Мне все казалось, что я встречусь с ней и увижу ее…
Впервые я так сильно заскучал по матери именно в эту ночь. И впервые я спал на мокрой подушке и постели: дождь все же оказался сильным.
Да! На этой земле я мог прожить, ничего не имея, но жить без матери для меня было невыносимо; я совсем измучился, думая о ней.
Настало утро, и аха Гэцэлжав выполнил свое обещание. В пути поливщики набросились на него за то, что он взял меня с собой.
— Какая помощь от него?
— Комары его съедят…
Гэцэлжав ничего им не сказал о тайной цели нашей поездки, но защищал меня решительно:
— Чем он вам помешает? Лошадей-то своих вы оставите на горе, а сами уйдете поливать пшеницу… Кто тогда будет охранять их от мошкары? Кто будет разводить костер и напускать дым? Поливать ведь будете ночью, а днем спать. Мы же с ним будем собирать аргал, готовить вам обед и варить чай… Так что вы не очень…
К вечеру мы подъехали к невысокой горе. С нее река Кобдо и вся излучина Цаган тунгэ просматривалась как на ладони.
Все в этих местах было мило и дорого моему сердцу, вот только матери очень не хватало. Глядя на окружающую меня красоту, я растрогался и не смог сдержать слез: почему она ушла от такой красоты…
Мошкары здесь было немало, но терпеть можно было, зато в низине она кишмя кишела. Мы быстро разожгли костер и напустили дым, а затем сварили чай и поужинали.
Поливщики окутали головы платками и стали спускаться к реке. Мы с Гэцэлжавом остались у костра. Ночью подул ветер, и мошкара угомонилась.
Теперь можно было и нам немного передохнуть, но мы спустились к реке, набрали воды и, вернувшись, сварили чай для наших поливщиков.
— А когда мы пойдем к матери? — робко спросил я у брата, ложась спать.
— Скажи, куда, где покоится наша мама, — поправил он меня. — Завтра поедем на лошадях. А похоронена она неподалеку от того места, где мы только что брали воду.
Немного помолчав, я снова спросил:
— Аха! А можно прямо сейчас же съездить к маме?
— Сейчас нельзя… Спи… — ответил он.
Больше я не стал надоедать ему, но уснуть уже не мог. Я никак не мог понять, как это можно было в такой безлюдной степи оставить нашу маму. Я лежал и слушал душераздирающий плач совы и повизгивание какой-то собаки на берегу, которую, видно, объела мошкара.
На рассвете поливщики вернулись с поля. Мошкара их заела, и они все опухли, даже их головы показались мне взбухшими. Они уселись вокруг дымящегося костра и стали смазывать лица осадком кумыса и архи. Лошади выглядели не лучше их: глаза опухли, на теле выскочили волдыри, на крупах заметны пятна крови.
Днем мы с братом поехали за водой. У реки комаров было видимо-невидимо. Мы быстро наполнили бурдюки и тут же отправились в обратную дорогу. Поднявшись на холм, мы облегченно вздохнули, хотя