За высоким плетнем - Виталий Александрович Закруткин

— Чего ты отстаешь? — спросил из темноты Тимофей Степанович.

— Чирики ваши теряю, подвязать надо,— отозвался Федор, улыбаясь,— а Костиковы штаны только кутенку впору...

Перейдя вброд узкую речушку, они вышли на остров, оставили вправо присыпанную навозом вязкую дорогу и стали пробираться к Дону прямо через густые заросли верб. Федор шел, вслушиваясь в ровный гул воды на плотине, и сквозь этот глуховатый, смягченный лесом гул улавливал заливистое верещание сверчков, вспархивание птиц в кустах и даже тонкое зудение вьющихся во тьме комаров.

— Погоди малость,— остановился Тимофей Степанович,— тут у меня бабайки и черпак захоронены...

Он нырнул в гущу кустарника и, посапывая, вышел с другой стороны, протягивая Федору весла:

— Возьми бабайки, а я черпак понесу. Да только не грюкай, чтоб не услышали, не то будет нам завтра за эту Замануху.

Замануху Федор хорошо помнил. Так голубовцы называли самое рыбное место у дамбы. Эта дамба, упираясь одним концом в плотину, была вытянута вдоль реки, как бы рассекая ее на два русла. Узкий рукав, зажатый между берегом и дамбой, казаки и прозвали Заманухой, так как сюда постоянно «заманывалась» рыба, идущая на нерест в верховья Дона и остановленная непроходимой преградой голубовской плотины.

Однако ловить рыбу в Заманухе категорически запрещалось: она примыкала к зоне, охраняемой командой на шлюзе, и, кроме того, была под постоянным наблюдением рыбной охраны, как особенно «лакомое» место.

Федор знал, что в Заманухе нельзя ловить рыбу, но знал также и то, что охранники время от времени разрешали вылов, особенно, если рыбаки пользовались дозволенными снастями: леской или малым черпаком. И когда Тимофей Степанович сказал, что они будут ловить в Заманухе, Федор согласился, потому что за ловлю лесками — он был уверен в этом — никакой неприятности не будет.

Перейдя остров, отец и сын вышли к берегу. Отсвечивая гребешками волн, перед ними шумела река, от которой сразу потянуло ночной прохладой. Под невидимым лесом, у противоположного берега, поблескивали качающиеся огни белых и красных бакенов. На шлюзе, повитые речным туманом, светлели электрические фонари.

Тимофей Степанович и Федор, мягко ступая по влажному песку, пошли к воде.

— Тут у меня баркас под яром стоит,— прогудел старик,— неси бабайки!

Федор нащупал коленями невысокий борт пахнущего смолой и рыбой баркаса, надел весла на кочетки и, вытянув ноги, примостился на средней скамье. Он услышал в темноте хрипловатое дыхание отца, звяканье железной цепи, стук черпачного шеста. Скрипнув днищем по песку, баркас пополз в воду и закачался на волнах. Тимофей Степанович прыгнул на корму.

— Подгребай к дамбе,— сказал он,— только держи за волной и не грюкай бабайками.

Клюя носом, баркас понесся наискось к дамбе, которой не было видно в темноте, но которая угадывалась по звонкому хлюпанью волн. Старик и Федор молчали.

Они задержались у самой дамбы, возле груды заросших лозняком камней, зацепились кошкой за столб, опустили на дно вторую кошку, и, надев на крючки наживку, закинули лески.

Придерживая в пальцах две крайние лески, Федор умостился поудобнее, поджал колени и, поеживаясь от холода, стал ждать. Ему очень захотелось курить, но он знал, что часовой на плотине может заметить огонек папиросы, окликнуть и потом выгнать баркас из Заманухи. Федор не решался начать разговор с отцом и нетерпеливо дожидался, пока тот заговорит сам. Но старик упорно молчал. За бортом баркаса монотонно хлюпали волны, с берега, сквозь гул воды, доносилось звонкое трещанье сверчков. По парапету шлюза кто-то прошел с фонарем, и Федору показалось, что фонарь проплыл над темной водой, как большой светляк.

Ниже, где-то за пристанью, раздалось хриплое постукивание трактора, послышалось мычание быков и вслед за этим размеренно заскрежетал комбайн.

— На Бахчевку вывели,— сквозь зубы сказал Тимофей Степанович,— там у нас семенная пшеница посеяна. Растили на семена, а осот не выпололи, вся в осоте стоит...

— Чего ж у вас так плохо хозяйничают? — спросил Федор.— Неужто настоящего глаза нет? Я вот видел вашего Плужникова, он, сдается мне, неплохой мужик.

— А чего он один сделает? Машин после немецкого разорения еще маловато, а к машинам еще и хорошие руки требуются...

Помолчав, Тимофей Степанович сплюнул за борт:

— До войны у нас не так дело было поставлено. Машины скрозь были, рабочих рук хватало. Война все перевернула, и оказалось, что, куда ни глянь, всюду прорехи...

— А вы почему же эти прорехи не латаете? На других сваливаете, а сами в сторонке? — сердито дернулся Федор.— Ежели кажен будет тяпкой елозить на своей усадьбе, то, ясно, в колхозе толку не будет...

Тимофей Степанович молчал.

Почуяв под рукой подергивание крайнего шнура, Федор неловко подсек и стал выводить рыбу, но она метнулась в сторону и, плеснув водой, сорвалась с крючка. Федор, чертыхнувшись, переменил исклеванную наживку, забросил леску.

— Хочу поговорить с вами, батя, серьезно,— сказал он, радуясь тому, что ему не видно в темноте отцовского лица.

— Ну, чего ж, гутарь, ежели надо,— отозвался с кормы Тимофей Степанович.

— Пора вам, батя, о сестре подумать,— тихо заговорил Федор,— не век же ей вековать с вами. Пане двадцать третий год пошел, а вы ее, как малое дите, на привязи держите. Слышал я, что за нее Васька Митрохин сватается, чего ж вы препятствуете этому?

Тимофей Степанович сердито засопел:

— Васька за собой целую ораву приведет, у них там, окромя его, еще шестеро пупят рты разевают.

— Ну и что? Не вам же их кормить доведется?

— Нехай делает, как знает,— вздохнул старик,— а только нам со старухой не дюже легко будет без Паньки дома управляться...

Федор закашлял.

— А зачем вы столько земли набрали, батя? — спросил он, волнуясь.— На что вам это? Мало того, что мною прикрылись, да еще покойным Прохором козырять стали, а его жинку почти что без усадьбы оставили. Это, по-вашему, хорошо?

— Ты не кори меня усадьбой, Федька,— шевельнулся в темноте старик,— я не для себя это сделал, для вас стараюсь. Мне уже скоро в могилу идтить...

Но Федор уже не мог остановиться, волнение и злость подхлестывали его. Оставив лески, он придвинулся к отцу:

— Нам никому это не нужно, батя. Вы нас этим только срамите. От колхозной работы отлыниваете, в огородишке своем ковыряетесь, спекуляцией занялись. Куда ни пойдешь, везде о вас говорят. По станице совестно пройти...

Послушав размеренное скрежетание комбайна, Федор сказал с