Календарь сказок - Нил Гейман

Он повертел головой, оглядывая пустынный пляж, волны, валуны.

— Что-то я не вижу…

— Вон оно, — малыш ткнул пальцем в сторону моря.

Нечто невообразимо огромное поднималось из-под воды: необъятный сгусток злобы, клешней и щупалец. От его рева закладывало уши.

Двенадцатый взгромоздил базуку на плечо и нажал на спуск. Огненный цветок вспыхнул на шкуре чудовища.

— Таких здоровенных я еще не видел, — сказал Двенадцатый. — Они, наверно, приберегли лучшего напоследок.

— Что значит «напоследок»? — возмутился малыш. — Я еще только начинаю!

И тут оно бросилось на них, лязгая крабьими клешнями, взметая щупальца, словно гигантские хлысты, и разевая хищную пасть, усеянную острыми зубами в невесть сколько рядов.

Они припустили вверх по песчаной насыпи. Малыш оказался проворнее: у молодости свои преимущества. Двенадцатый поотстал, припадая на больную ногу. Последняя песчинка уже катилась к устью часов, когда что-то — должно быть, одно из этих щупалец, подумал он, — обвилось вокруг его колена.

Двенадцатый упал.

Приподняв голову, он увидел, что малыш уже на вершине насыпи: стоит в боевой стойке, как учили в лагере для новобранцев, и в руках у него — гранатомет какой-то неизвестной модели. «Новое оружие, — подумал Двенадцатый. — Наверное, появилось уже после меня». Он мысленно прощался со всем и вся. Его волокло ногами вперед, вниз по склону; песок обдирал лицо. Потом что-то глухо бумкнуло, щупальце разжалось, и взрывная волна отшвырнула чудовище обратно в море.

Двенадцатого подбросило в воздух и завертело. Последняя песчинка провалилась в воронку, и Полночь забрала его.

Глаза он открыл уже там, куда уходят старые годы. Четырнадцатая помогла ему спуститься с помоста.

— Ну, как там дела?

В своей длинной, до полу, белой юбке и белых перчатках по локоть Тысяча Девятьсот Четырнадцатая была, как всегда, прекрасна.

— Они с каждым годом становятся все опаснее, — ответил Две Тысячи Двенадцатый. — И сами секунды, и твари, которые между ними прячутся. Но мне понравился этот новый малыш. Думаю, он отлично справится.

Сказка февраля

Серое небо февраля, и белый туман над белыми песками, и черные камни, и море, тоже как будто черное, и весь мир — одна сплошная черно-белая фотография. Единственное цветное пятно — девочка в желтом плаще.

Двадцать лет назад по этому пляжу каждый день, в любую погоду, ходила старуха. Брела, согнувшись в три погибели и внимательно глядя себе под ноги. Время от времени наклонялась, покряхтывая, поднимала какой-нибудь камешек и заглядывала под него. Потом старуха перестала приходить, и ее место заняла женщина средних лет — надо полагать, ее дочь. Та бродила по пляжу безо всякого удовольствия, словно отбывая повинность. И вот, наконец, перестала приходить и она — а вместо нее появилась девочка.

Она шла в мою сторону. Кроме нее и меня, в этот туманный день на берегу никого больше не было. На вид я был немногим старше ее.

— Что вы ищете? — крикнул я.

Она состроила недовольную рожицу:

— С чего вы взяли, что я что-то ищу?

— Вы приходите сюда каждый день. До вас приходила другая леди, постарше, а до нее — совсем пожилая леди, с зонтиком.

— Это была моя бабушка, — сообщила девочка в желтом плаще.

— И что же она потеряла?

— Медальон.

— Должно быть, очень ценный?

— Да нет. Просто сувенир на память.

— Но ваша семья ищет его уже не один десяток лет. Не может быть, чтобы это была простая безделушка.

— Ну… — девочка замялась. — По правде сказать, бабушка говорила, что он вернет ее домой. Она ведь хотела только посмотреть, как оно тут. Ей было любопытно. А чтобы не расхаживать тут с этим медальоном на шее, она сняла его и спрятала под камень — думала забрать на обратном пути. Но потом, когда решила забрать, поняла, что не может найти тот самый камень — просто забыла, где он. Это было пятьдесят лет назад.

— А откуда она родом?

— Она так и не сказала.

Девочка произнесла это таким упавшим голосом, что я испугался:

— Но она ведь еще жива?

— Бабушка? Ну, в общем, да… Только она давно уже с нами не разговаривает. Просто смотрит на море, и все. Наверное, это ужасно — быть такой старой.

Я покачал головой и сунул руку в карман пальто. Ужасно совсем не это.

— Это, случайно, не он? — спросил я, протягивая ей на ладони блестящую подвеску, без единой царапины, без единого пятнышка от морской воды. — Я нашел его тут, на пляже, в прошлом году. Под камешком.

Девочка изумленно уставилась сначала на медальон, потом — на меня. Обняла меня, поблагодарила, схватила медальон и, увязая в песке, побежала туда, где за пеленой тумана прятался приморский городок.

Я смотрел ей вслед. Золотое пятно посреди черно-белого мира… Она удалялась, растворялась в тумане, но в руке ее все еще поблескивал бабушкин медальон. Точь-в-точь такой же, как и тот, что висел у меня на шее.

Я смотрел и думал о ее бабушке, моей младшей сестренке. Вернется ли она домой теперь, когда медальон нашелся? И простит ли меня за эту шутку, которую я над ней сыграл? Может, она теперь решит остаться на земле, а домой отправит эту девочку. Это было бы забавно.

Я дождался, пока моя внучатая племянница скроется из виду: я должен был остаться на берегу совсем один. И только тогда, наконец, я оттолкнулся от земли и взмыл, и медальон понес меня домой, в бесконечные просторы, где мы странствуем путями одиноких небесных китов и где море сливается с небом.

Сказка марта

«…наверняка нам известно только одно: ее так и не казнили». Чарльз Джонсон, «Всеобщая история грабежей и смертоубийств, учиненных самыми знаменитыми пиратами».

В доме было слишком жарко, и они вышли на крыльцо, подставляя лица порывам свежего ветра. С запада шла весенняя гроза: на краю неба уже сверкали молнии. Чинно усевшись на качели, мать и дочь завели один из своих обычных разговоров — о том, когда же, наконец, вернется домой мужчина, отбывший с грузом табака в далекую-предалекую Англию.

— Как хорошо, что всех пиратов перевешали! Отец вернется к нам целым и невредимым! — воскликнула Мэри, тринадцати лет от роду, необыкновенно хорошенькая, восторженная и пугливая.

— Не будем о пиратах, Мэри, — покачала головой мать, и на губах ее по-прежнему играла нежная улыбка.

* * *

В детстве ее одевали как мальчишку, чтобы не вскрылось, как ее отец оскандалился. Женское платье она впервые надела лишь в тот день, когда взошла на борт корабля вместе с отцом и с матерью