Янакуна: роман из жизни индейцев племени кечуа - Хесус Лара

далеко, как и Ланчи, и поездки ее давали не меньшую выручку. Вскоре Сабасте стало ясно, что ей удастся избежать продажи скота и прокормить детей, хотя закрома ее были уже почти пусты и снова приходилось нанимать пеона для ра­боты в асьенде. Старшая дочь Вайра, еще совсем де­вочка, была надежной опорой: она научилась пасти овец. Сынишка тоже помогал, и нельзя было смотреть без уми­ления, как он заботится о младших и даже готовит для них.

Сабаста зарабатывала неплохо; и вообще, если с умом расходовать оставшееся зерно, пожалуй, они про­тянут до нового урожая. По вечерам, улучив свободную минутку, Сабаста любила обходить свое поле, она не могла налюбоваться на всходы. Густо зеленели маис, пшеница и гречиха, словно их по-прежнему выращи­вали золотые руки Ланчи.

Лишь незадолго до годовщины со дня смерти мужа, Сабаста вдруг спохватилась, что у нее совсем нет денег для поминальной трапезы. Она попыталась скопить кое-что торговлей, но время было не подходящее для поездок: наступила пора дождей, дороги испортились, а в реках поднялась вода. Пришлось опять влезать в долги.

Сабаста совсем забыла о деньгах, которые одолжил ей отец священника, а он оказался великодушным чело­веком и не напоминал о долге. Несмотря на то, что все сроки давно истекли, добрый дон Энкарно терпел легко­мыслие Сабасты и был настолько благородным, что не требовал с нее даже процентов. Возможно, здесь не обошлось без влияния его сына. Всякий раз, когда Са­баста думала о своем долге, она испытывала беспре­дельную горячую благодарность к этому бескорыстному человеку. И все же она постыдилась идти к своему благодетелю, когда понадобилась занимать деньги для номи­нального обеда. С подарком, состоявшим из курицы, которая перестала нестись, или пары голубей, вдова обошла всех, у кого могли водиться деньги. Но резуль­тат был самый плачевный: никто не хотел рисковать, так как все знали о ее солидном, долге дону Энкарно. Само собой разумеется, отказ не мешал принимать подарки вдовы. В конце концов, собравшись с духом и отчаян­ным усилием поборов робость, Сабаста постучала в двери дона Энкарно. На этот раз вдова несла, конечно, не курицу: на спине у нее жалобно блеял упитанный бара­шек. Благородство дона Энкарно заслуживало такого подношения.

Он вышел к ней не сразу. Его жена, еще довольно молодая статная чола, поджав губы, приняла у Сабасты барашками сейчас же приказала запереть его в загоне. Просторная комната, с плиточным полом и со скамей­ками вдоль стен, была тем местом, где, сидя за простым деревянным столом, дон Энкарно расточал благодеяния. Это был плотный человек с большим животом и круп­ными руками. Говорил он мало, и, когда говорил, его пухлые щеки вздрагивали, а голос то и дело прерывался, словно дона Энкарно мучила отрыжка.

Сабаста присела на пол у двери и жалобно, сопро­вождая слова смиренными жестами, поведала свою просьбу. Но дон Энкарно сухо ответил:

— Татай ячан²¹[21]! Я думал, ты деньги принесла... Хотя бы проценты...

Сабаста смущенно лепетала оправдания. Ростовщик, казалось, вовсе ее не слушал; он рассеянно давил ла­донью мух, садившихся на жирные пятна, покрывавшие стол.

— Юсний ячан!.. Как глупы эти мухи... — сказал он, перебивая вдову. — А ты помнишь, сколько ты должна?.. Я сейчас тебе напомню... — и он опустил руку в карман, однако ничего оттуда не достал.

Сабаста тяжело вздохнула и заговорила, она не ску­пилась на обещания, которые в конце концов тронули сердце дона Энкарно. Не позже, чем через три месяца она выплатит весь долг и все проценты, пусть только на­гуляют жир бык и свинья, а если этих денег не хватит, она продаст осликов и оставшихся овец. Все, все до по­следнего реала она возвратит в эти три месяца...

«Вдова богата, пусть порастрясется немного», — по­думал дон Энкарно. Потом, испустив глубочайший вздох и с самым скорбным видом, словно речь шла о невероят­ной жертве или по крайней мере на его глазах сжигали деньги, дон Энкарно почти шепотом произнес:

- Ладно, я одолжу тебе еще... — Его голос окреп и зазвучал торжественно. — Но если на этот раз ты не за­платишь в срок... Татай ячан, сама будешь виновата...— строго закончил он, и его жирные щеки грозно задро­жали.

Не помня себя от волнения, Сабаста со слезами бла­годарности на глазах припала к ногам чоло и поцело­вала их. Довольный оказанным ему почтением, дон Эн­карно крикнул жене, чтобы она принесла денег. Сабаста приложила палец к долговой расписке, тут же соста­вленной доном Энкарно, и, счастливая, вышла, сжимая в руках пачку новеньких кредиток. Опять долги? Пускай! Надо же как следует отметить годовщину смерти мужа. Ланчи заслужил самых пышных поминок. Тата священ­ник в своих проповедях не раз говорил, что поминаль­ный обед в годовщину смерти — наша последняя по­мощь душам усопших!

Однако для великолепия, о котором мечтала Саба­ста, вновь занятых денег не хватило. Заупокойная месса перед главным алтарем, хор мальчиков, свечи, цветы, поминальные молитвы потребовали суммы гораздо большей, чем дал дон Энкарно. Страшась даже мысли о том, что нужно снова идти к нему, Сабаста решила продать ослика, хотя сердце у нее болело: в загоне оста­лось всего два осла. Она так их любила, так к ним привыкла. А волы, а коровы, а овцы? Сабаста плакала каждый раз, когда приходилось продавать какое-нибудь животное: они не только кормили ее, но были для нее са­мыми близкими существами. И все же разлука с ними была неизбежной. Нужно расстаться с друзьями во имя спасения души Ланчи, чтобы она перешла из чистилища в рай. Сабаста не проронила ни одной слезинки, когда новый хозяин уводил бедного ослика со двора. Она по­мнила о Ланчи.

Сабасте удалось провести церемонию с той пышно­стью, которая требовалась. Церковь была переполнена. Сошелся народ чуть ли не со всей долины. Служба про­должалась до самого вечера, так что священник и певчие совсем потеряли голос. Поднос псаломщика беспрерывно наполнялся монетами. Сразу после богослужения Сабаста вдоволь накормила и напоила собравшихся в луч­шей чичерии²²[22] селения. Довольная тем, что все устрои­лось так хорошо, она выпила несколько стаканов за усоп­шего, потом еще и еще за тех, кто пришел почтить его память. Домой она отправилась уже ночью, и ничего нет удивительного, что не могла впоследствии вспомнить, как добралась. Пышность поминального обеда и особенно гостеприимность любезной Сабасты оставили самое бла­гоприятное впечатление. Еще долго в селении только и говорили, что о поминках. Вот как надо чтить память умерших. Никто никогда не выполнял этого обряда лучше вдовы Сабасты,

Но спокойные дни были уже сочтены для Сабасты. Подобно