Доктор Никто - Андор Габор

Яношу захотелось разбить стекло таблички и выдрать оттуда бумажку с этой фамилией, захотелось взбежать на этаж и наброситься на этого человека. Он был готов рвать и метать. И пожалуй, самое ужасное было в том, что он должен был держать себя тихо-мирно.

А тут еще вышел дворник и, увидев постороннего, стоящего перед списком жильцов, спросил:

— Вы кого-нибудь ищете?

Янош уставился на него таким бессмысленным взором, как если бы у него вдруг спросили: какое расстояние между Солнцем и Землей.

Дворник повторил вопрос:

— Может, вы кого-нибудь ищете?

Янош, не отвечая, вышел на улицу, дворник же, заподозрив недоброе, — за ним, и долго смотрел ему вслед, пока тот не завернул на улицу Подманицкого.

Если бы в эту ночь в доме кого-нибудь обокрали, дворник не удивился бы.

Выйдя на Кольцевой проспект, Янош взял извозчика и поехал домой.

— Барыня вернулась? — спросил он у швейцара.

— Да, ваше сиятельство!

— Давно?

— Нет, с четверть часа, наверное.

Эти вопросы были излишними. Янош и без того все знал. Но теперь, когда он достиг полной уверенности, ему хотелось избавиться от нее. Для этого он и спрашивал. Вдруг швейцар скажет, что барыня вообще не выходила из дому? Он поднялся на второй этаж, прошел в свою комнату подумать, посоветоваться с самим собой, но едва попытался собраться с мыслями, как почувствовал, что не может, что в голову ему ударила кровь, что ему хочется все бить, все крушить. Схватив со стола японский нож для разрезания почтовых конвертов, он принялся гнуть его и гнул до тех пор, пока тот не переломился надвое. Отшвырнув обломки ножа, он встал, прошел в спальню и, подойдя к двери в будуар жены, постучал.

— Кто там? — послышался из глубины комнаты голос Эльзы.

— Я, — бесцветным от волнения голосом отвечал Янош.

— Что-нибудь спешное?

— Да, спешное.

— Не можете подождать до ужина?

— Нет.

— Тогда подождите в своей комнате.

— Долго?

— Пока я переоденусь.

Янош возвратился к себе в кабинет, сел в кресло, стал ждать. Руки у него дрожали, и он засунул их в карманы, чтобы во время разговора Эльза ничего не заметила.

Она вошла, снова одетая в черный шелковый халат, надушенная сильнее обычного. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели. Вся она сияла здоровьем и счастьем.

— Ну, что вы хотите? — спросила она мужа.

— Поговорить. Присядьте на минуту.

— Садиться не хочу, — ответила Эльза и прошлась по комнате, покачивая бедрами, словно возвращая упругость телу.

— Где вы были? — тихо спросил Янош.

Эльза, стоявшая в этот момент к нему спиной, резко повернулась.

— Вот как? — растягивая слова, переспросила она. — Вы об этом хотели меня спросить?

— Да, об этом. Скажите, где вы были?

— Там, откуда пришла.

— А откуда вы пришли?

— Оттуда, где была.

Эльза дерзко, вызывающе откинула назад голову.

Янош смотрел на нее вожделенно. И если минуту назад он собирался быть грубым и резким, сейчас он лишь униженно спросил:

— Вы не боитесь меня, Эльзушка?

— Вас? — расхохоталась Эльза, мерзко и оскорбительно, и сухо добавила: — Не боюсь.

И тут же позвонила лакею:

— Накрывайте на стол!

Отдав распоряжения, она оставила Яноша, а в столовой спряталась за спиной прислуги, чтобы не продолжать разговора с мужем. После ужина Эльза ловко ускользнула и из столовой, как всякий раз по вечерам. Янош даже не пошел за ней следом, зная, что она снова заперла все двери за собой на ключ.

Надев шляпу и пальто, он спустился вниз и отправился бродить по улицам. Ему хотелось поговорить с кем-нибудь, выплеснуть накопившуюся в глубине сердца и грызущую его изнутри боль. С кем угодно. Но кому он может рассказать обо всем, что с ним приключилось? Ведь в этой истории нет ничего, что можно было бы кому-то поведать. У кого он может спросить совета, как вернуть собственную жену? Ведь он никому не сможет признаться, что и сейчас, зная, что жена ему изменяет, и уже в первые недели супружества, еще не принадлежа ему, отдалась другому, он все равно не хочет ничего иного, лишь бы вернуть ее, обладать, владеть ею. Разве в таком признаешься кому-нибудь?

Только очутившись на Вацском проспекте, он сообразил, где он и куда его снова влечет инстинкт. К дому номер семь. Он еще не знает, чего он там ищет, только что-то неудержимо тянет его туда.

Янош прилежно промерил шагами коротенькую улицу несколько раз взад и вперед. Разглядывал надписи над лавками, насколько это было возможно при плохом освещении. Разглядывал, как что-то весьма для него интересное, предметы, изображенные на вывесках: огромные ботинки над мастерской сапожника, красивого мужчину с пробором над парикмахерской и особенно долго — вывеску магазина санитарных принадлежностей, на которой можно было видеть, как в белую ванну из крана льется вода.

«Искупаться бы сейчас в холодной воде!» — подумал он, но домой, где это можно было сделать, не повернул. Как видно, у него было другое, более сильное, желание.

На тихой улочке лишь изредка звучали чьи-нибудь шаги, и тогда он поднимал голову и поворачивался в сторону идущего. Но всякий раз это был не тот, кого он ждал. И если он кого-нибудь и ждал, это не имело никакого смысла: ведь тот, кого он ждал, мог уже быть у себя дома и сладко спать, утомленный и счастливый после приятно проведенного вечера.

Подумав так, Янош заскрежетал зубами.

После полуночи с улицы Хольд на улицу Кальмана завернула большая компания.

Янош прислушался.

Это был он. Когда компания проходила под газовым фонарем, Янош издали сразу же узнал доктора с мордашкой ребенка. Тот шел, громко споря, то и дело останавливаясь, в обществе трех других молодых, элегантно одетых людей.

Янош пошел им навстречу. Шел крупным, твердым, цокающим шагом, чтобы тот ничего не заподозрил. Янош уже знал, зачем он здесь: чтобы до смерти избить Детскую Мордашку. Бить его, пока тот не испустит дух. Кровь прилила к его вискам, в руках появился приятный зуд.

Оказавшись перед компанией, он внезапно вытянул вперед руку, схватил доктора за грудки и выдернул его из круга друзей на край тротуара.

— Ты! Ты! Ты! — рычал он при этом и ладонью другой руки, плашмя, хлестнул по детскому лицу. От этого сладостный зуд в руках только увеличился.

Он с наслаждением нанес еще несколько великолепных ударов, не зная, что бьет мимо, по воздуху, потому что друзья уже успели выхватить