Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон

— У вас, несомненно, есть какое-нибудь письмо, написанное Целией?

Везермилль вынул бумажник из кармана, достал оттуда письмо и подал Гано, который начал сравнивать его с почерком на картоне.

— Смотрите! — сказал он наконец, и все трое тотчас же склонились к нему.

На склеенных клочках бумаги была написана фраза: «Я не знаю».

— «Я не знаю», — повторил Рикардо, — это очень важно.

Рядом со склеенными клочками лежало письмо Целии к Везермиллю.

— Что вы думаете об этом? — спросил Гано.

— Большое сходство, — сдержанно сказал Бенар.

Рикардо всегда относился с недоверием ко всему таинственному. Сходство это казалось ему недостаточным, в нем, по его мнению, чего-то не хватало.

— Все это написано одной и той же рукой, — сказал он наконец. — Но дело в том, что почерк записки на картоне тщательно старались изменить.

— Да, здесь есть разница, — сказал Гано. — Взгляните, как длинен вверху взмах пера на этом «я», какой он дрожащий. А теперь вот это «3». Как наклонилось оно в сторону, точно рука дрогнула от волнения. Здесь также, — он притронулся к письму, грустно улыбаясь, — здесь волнение неминуемо должно было подействовать на перо. — Он взглянул на Везермилля и спокойно сказал ему: — Вы не изложили нам ваше мнение, а между тем оно может иметь решающее значение. Одной и той же рукой написано все это? — Не знаю, — ответил Везермилль.

— И я тоже, — воскликнул Гано с внезапным раздражением, — не знаю. Это, может быть, не ее почерк, а тщательно подделанный. Это, может быть, ее почерк, но измененный. Весьма возможно и то, что она писала это впопыхах, не снимая перчаток.

— Это могло быть написано довольно давно, — сказал Рикардо, ободренный успехом своего первого замечания.

— Нет, это единственное, чего не могло быть, — сказал Гано. — Оглядите комнату. Где видели вы комнату, которая содержалась бы так чисто, как эта? Найдите мне, если можете, хотя бы пылинку в каком-либо углу! Все чисто, как на блюде. Каждое утро, кроме сегодняшнего, ее подметали и натирали. Бумага была написана и разорвана только вчера. Сказав это, он положил лист картона в конверт и спрятал его в карман. Затем встал и снова подошел к кушетке. Здесь он остановился, держась руками за отворот своего воротника и с выражением серьезной тревоги на лице. Прошло несколько минут полного молчания, и вдруг, не обращая никакого внимания на тех, кто наблюдал за ним, он склонился над кушеткой; медленно, с необыкновенной осторожностью подсунул руки под подушку, лежавшую в головах, и приподнял так, чтобы не изменились ее очертания. Он поднес ее к свету у открытого окна. Верх на подушке был светлый, и на нем при свете солнца видно было маленькое коричневое пятнышко.

Гано вынул из кармана увеличительное стекло и склонился над подушкой. В эту минуту, как ни был он осторожен, складки и углубления исчезли, и шелковая оболочка совсем разгладилась.

— Теперь это неважно, — сказал Гано, пряча стекло в карман.

Он отнес подушку на прежнее место, взял ту, которая лежала в ногах, и в свою очередь поднес к окну. На ней также были вмятины, и в этих местах шелк был испорчен, а в одном месте разорван. Недоумение на лице Гано все более увеличивалось. Он стоял с подушкой в руках, но смотрел не на нее, а в двери на видневшиеся за ними следы… следы девушки, которая убежала из этой комнаты, вскочила в машину и уехала. Он покачал головой, отнес подушку обратно и осторожно положил на место. Затем выпрямился, окинул комнату взглядом, как бы желая вырвать тайну, скрытую в ее молчании, и воскликнул:

— В этой комнате, господа, есть нечто, чего я не понимаю.

Рикардо услышал позади себя глубокий вздох и обернулся.

За ним стоял Везермилль. Легкий румянец показался на его щеках, а глаза были пристально устремлены на лицо Гано.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, а Гано резко ответил:

— Мое дело заключается не в том, чтобы высказывать свои мнения, а в том, чтобы проверять их.

Слова эти имели один только смысл, в котором не сомневались все, находившиеся в комнате. Гано уклонился от прямого ответа. Что в комнате этой совершилось гнусное преступление, это все понимали. Но она, кроме того, заключала в себе нечто такое, что волновало Гано и возводило в глазах его гнусность преступления на высшую и еще более возмутительную степень.

«Что же это такое?» — спрашивал себя Рикардо.

Он еще раз окинул взором комнату. Ответа он не нашел, зато увидел на стене украшение, которое вытеснило из его головы все вопросы. Украшение, если можно его так назвать, состояло из раскрашенного тамбурина с бантом из ярких лент, привязанных к ободку; он висел на стене между кушеткой и камином, на высоте человека, стоящего во весь рост. Он представлял собой бросающуюся в глаза пеструю игрушку, которыми такие женщины, как госпожа Доврей, любят украшать свои стены. Но мысли Рикардо сразу перенеслись в концертный зал Лемингтона, и он вспомнил о принадлежностях спиритического сеанса. Он торжествовал, думая о том, что Гано не все заметил. Размышления его были прерваны словами Гано, подтвердившими его уверенность в этом. — Идем наверх, — сказал он. — Осмотрим прежде всего комнату мисс Целии, а затем посетим Елену Вокье.

Все четверо, а с ними вместе и Перрише, вышли через дверь в переднюю и поднялись по лестнице. Комната Целии находилась в юго-западном углу виллы; в ней было очень светло и много воздуха. Одно окно выходило на улицу, а два других, между которыми стоял туалетный стол, смотрели в сад. Дверь сбоку вела в небольшую ванную. Несколько полотенец валялось на полу позади ванны. В спальне на кровати лежали брошенные кое-как темно-серое платье из легкой ткани и юбка; на комоде, стоявшем в нише у окна, лежала большая серая шляпа из турецкого шелка, а на стуле — небольшая кучка тонкого полотняного белья и пара смятых серых шелковых чулок, по цвету подходящих к серым шведским туфлям.

— Здесь, в этой комнате, видели вы свет в половине десятого? — спросил Гано, обращаясь к Перрише.

— Да, здесь, — ответил Перрише.

— Из этого следует заключить, что