Внутренняя империя - Владимир Владимирович Козлов
— Не, пацаны, я поеду, — сказал Саша.
— Ну, как хочешь. Дело хозяйское. Насчет Лизки — тут никто никого не заставляет. А так — потусуйся здесь с нами денек-другой, пообвыкнись к вольной жизни…
Саша вышел из метро, остановился, поглядел на башенки Белорусского вокзала, повернул к нему.
На тротуаре старухи продавали семечки, положив мешки на деревянные ящики из-под бананов. В киоске с шаурмой кавказец срезал длинным ножом с вертела куски мяса. У обменника стояла прикрепленная цепью "раскладушка" с курсами валют: $ покупка 28.41 продажа 28.43 DM покупка 13.6 продажа 14.2.
Саша остановился у угла вокзала, бросил сумку на асфальт. Вынул из кармана ветровки пачку сигарет "Наша марка", спички. Прикурил, посмотрел на рекламу LG на крыше дома в начале Тверской, на памятник Горькому.
К нему подошел усатый мужчина лет сорока, в синей ветровке и черной бейсболке.
— Куда ехать?
— В Могилев.
— А я, это самое, думал, ты только приехал, сейчас на моторе куда ехать надо. Ты что, сам оттуда, с Могилева?
— Да.
— Ни хуя себе! Зёмы мы с тобой. Я тоже с Могилева. А с района какого?
— С Рабочего.
— Я с "восьмого", но это все по хуй сейчас. Что в Москве делал?
— Проездом. Только откинулся.
— И сколько оттянул?
— Четыре. Статья сто одиннадцать. Вышел по УДО.
— Сто одиннадцать — это что?
— "Умышленное причинения тяжкого вреда здоровью".
— Ясно. Короче, зёма, мы тебя, это самое, можем пристроить. Машина есть?
— Есть.
— Какая?
— "Девятка" реэкспортная. Девяносто шестого года.
— Нехило. И что, она все это время в гараже стояла?
— Да.
— Хуй его знает, может, и все заебись с ней. Короче, мы здесь держим такси. Все — белорусские хлопцы. Есть с Минска, есть с Могилева, с Гомеля. И мы своих хлопцев через хуй не кидаем. Короче, если сам, конечно, хочешь — отдохни трохи, приди, это самое, в себя, посмотри, что с тачкой. Поремонтируй, если надо. И приезжай. Пристроим тебя. Меня тут всегда найдешь — Босс моя кликуха. Ладно, давай, пошел я — работать надо, а то совсем с тобой запизделся.
Саша зашел в подъезд, поднялся на третий этаж. Позвонил в квартиру с прибитыми к двери цифрами "4" и "6". Края цифр были закрашены коричневой краской — такой же, как и дверь.
Послышались шаги. Старушечий голос спросил:
— Кто там?
— Это Саша Сакович, из сорок пятой.
Дверь открылась. На пороге стояла невысокая старуха с короткими седыми волосами, в черной юбке и синей кофте.
— Здравствуйте, — сказал Саша. — Я — за ключом.
— Да, сейчас.
Старуха ушла в комнату. Саша посмотрел на старый черный телефонный аппарат на полке под зеркалом, на деревянный ящик для обуви. В приоткрытую дверь комнаты виден был кусок стены и чеканка с профилем царицы Нефертити.
Старуха вернулась, держа в руках ключ на потрепанной красной ленточке. Протянула его Саше.
— Никто не знал, что у нее… это самое… И главное, что так все быстро случится. Три месяца… Два дня ведь не хоронили. Ждали, что тебя отпустят… В октябре будет год — надо будет памятник поставить. И ограду сделать. Чтобы все было как у людей. А то как это — без памятника, без ограды? Ты ж поставишь памятник?
Саша кивнул.
Саша отпер квартиру, зашел, включил свет в прихожей. Отфутболил черную женскую туфлю. Бросил сумку на плитки, покрытые клочьями пыли. Не снимая кроссовок, прошел через комнату, остановился у окна. Посмотрел на здание школы, соседний пятиэтажный дом, пристройку Беларусбанка.
Он вынул из кармана пачку "Нашей марки", коробок спичек. Взял сигарету, прикурил, затянулся. Отодвинул стул от письменного стола, сел. Сбросил пепел в металлическую пепельницу-русалку.
Над столом висели плакаты: спортивные машины "Мерседес" и "БМВ", группы "Кино", "Наутилус Помпилиус", "ДДТ", групповое фото футболистов могилевского "Днепра" сезона-1996.
Саша затушил сигарету о край пепельницы, бросил в нее окурок.
Он встал, подошел пустой тумбе для телевизора. Провел пальцем по пыльной полировке. Присел, сунул руку сзади под тумбу. Вытащил сверток газеты "Вестник Могилева", развернул. Взял тоненькую пачку долларов, пересчитал купюры: две по сто, пятьдесят, две по двадцать и две по десять.
Саша прошел между оград, остановился у деревянного креста с металлической табличкой "Сакович Валентина Николаевна. 12.02.1953 – 28.10.1999". Положил на заросший сорной травой могильный холмик букет красных гвоздик, отошел. Прислонился к ограде соседней могилы. Глянул на серый каменный памятник, в нескольких местах покрытый мохом.
"Ильюшина Анна Андреевна. 1914-1977. Дорогой любимой мамочке, жене от детей и мужа". На фото была женщина за пятьдесят, в старомодном платье с белым воротником.
С другого конца кладбища доносился громкий пьяный разговор:
— …гаунюк он, прэдседатель. Ты мне яго не зашчышчай. По сколько он нам платит? Еле по миллиону выходит! А сабе, гнида, новую "Ниву" узяу. Так что, ты мне яго не зашчышчай.
— Я яго не зашчышчаю. Я только гавару, что там и за него, и про него…
Саша пошел на голоса. У черного металлического стола сидели два мужика лет по сорок. На столе стояла бутылка с этикеткой "Салют. Плодово-ягодное вино", лежал "кирпичик" черного хлеба, разорванный на куски. Рядом в траве валялась пустая бутылка из-под "Салюта".
— Мужики, не надо так на кладбище орать, — сказал Саша. — Место все ж такое…
— А ты мне не объясняй, что тут за место, — сказал мужик в грязной серой куртке. — У