Шестьдесят килограммов нокаутов - Халлгримур Хельгасон

«Помоги им Боже!» – думал Гест, как и многие другие. Те три корабля весь день ждали, пока ослабеет ветер, и сейчас, похоже, собирались выбраться из фьорда, пока не стемнело. Наш герой продолжал стоять и провожал суда взглядом за Сегюльнес, пока они не скрылись за Пиком. И тут, словно по мановению волшебной палочки, ветер упал, и весь фьорд наполнился тишиной и покоем. Волны раскинулись, словно небесно-белые простыни после бешеной стирки. Они перекликались с белизной в вышине: утренняя влага, сейчас исчезнувшая с камней, выпала вверху, словно снег: горы стояли до половины белыми.

Но вскоре тишину нарушил треск моторного судна, которое доставило парусники в открытое море, – и день начал меркнуть. Гест спустился к самой воде, держа руки в карманах. Он пинал камешки: такое новое для себя занятие он мог позволить, потому что сейчас был обут в крепкие норвежские сапоги. Потом он немного постоял на взморье, думая о своем положении в мире. В первое «селедочное лето» он конфирмовался – годом позже, чем полагалось, по причине бесцерковья во фьорде[3], – и потом подрастал в такт с растущим промыслом. Поселок уже превратился в городок с пятьюстами жителями, с двухэтажными домами там и тут и целыми тремя магазинами, – но нашему герою все казалось, что новая эпоха еле тащится. А сам он до сих пор застрял в старой. И даже вся его выручка поступала на счет Тони из Товарищества «Крона»: только так он мог рассчитывать на более хорошие условия: осенью клал туда то, что заработал летом, а в течение зимы понемногу снимал уже сразу нужными товарами.

Вдруг он услышал за спиной легкий шорох и молниеносно обернулся (обвалы учат быстроте реакции) – но там был только их светлошерстый песик, тот самый, с бородкой.

– Пап… Сьеффи, старина!

Он непроизвольно стал называть песика Папой, как одноглазик, но сам сопротивлялся этому, очевидно, из-за мук совести: ведь это он, Гест, должен был быть его папой, а вовсе не кобель! Он был рад отвлечься от тяжелых раздумий и наклонился к песику, к немалой его радости, чесал его за ухом (хотя и не должен был) и ласково лепетал с ним: летом он видел, что так делал один иностранец. Сами исландцы обычно лишь осыпали своих собак бранью и не прикасались к ним из страха перед вшами и блохами – разве что отвешивали им пинка. Народ еще не поднялся над тем уровнем, на котором все и вся делились на угнетателей и угнетенных, и иерархия уважения выстраивалась таким образом: церковь, лавка, деревянный дом, дерновая хижина, собака, кошка, мышь, вошь.

Этим летом наш герой выручил меньше, чем в прошлом году. Улов был более скудным, чем в первые три изобильных лета, и ему не дали работу после сентябрьского долова. Заработанного на селедке едва ли хватит на всю зиму на семью из пяти человек, которая сейчас была на нем.

Оба – и он, и кобель – посмотрели на экран моревизора, который манил событиями в большом мире: уплыви на облаке, на корабле… Да, почему он не попытал счастья, не уплыл с Ветлесеном со товарищи за море, не попробовал себя на новом месте? Может, там его бы поджидала какая-нибудь йенточка[4], вся такая ясно-согласная, которая подаст ему руку через борт и весело улыбнется, и примет его таким, как есть.

Здесь было мало девчонок – его ровесниц. Разве что его соконфирмантка Сюнна, ныне мать двоих детей на хуторе Пастбищном, Анна из Мучной хижины, запроданная родной матерью шестидесятилетнему моряку-акулятнику, и знаменитые тройняшки с хутора Смятенного: Соулей, Сигни и Сьёпн, которых он постоянно путал, ведь все они вечно ходили потупясь и в жалком виде. Их отец, Саймюнд, постоянно упрекал их за то, что семья угодила на попечение хреппа[5]: «Кому еще доставалось в жизни такое несчастье: ждали, что родится один лишний рот – а их целых три привалило! И все ведь живы!» И это было правдой: они были единственными тройняшками в Исландии за триста лет, которые все выжили. Сейчас они уже стали девушками на выданье, но по-прежнему сидели на шее у отца, а он так и продолжал ругать их.

Гест тоже стал «на выданье», но до сих пор не изведал женских объятий. Он подмигивал летним работницам на разделке сельди, но никаких шагов не предпринимал, и его угнетало то, что ничего не происходило, а сам он был таким стеснительным. Бывало, по вечерам, уже положив голову на подушку, он упрекал Лауси за то, что тот не схлопотал ему невесту. Разве отцам не положено таким заниматься? Но нет, нет, вместо того чтоб искать для Геста жену, он зарывался по уши в эти свои скабрезные римы[6] в перерывах между визитами на соседние хутора, где делал детей тамошним работницам! Правда, однажды старик обмолвился Гесту, что знает одного хорошего фермера в Потопах, у которого замечательная дочь. Но потом выяснилось, что этой дочери пошел уже пятый десяток.

Впрочем, кое-какие ровесницы таились в царстве деревянных домов – но ведь они происходили из другого мира. Две дочери Сёдаля были симпатичными, хотя и мужиковатыми, а Кристьяна, сестра купца Тони, была стройна, пригожа, но только и знала, что при редких встречах с Гестом глядеть свысока на него – бесскотинного лачужника. И каждый раз ему становилось обидно до слез. Однажды он даже имел несчастье прийти, когда она стояла в магазине Товарищества «Крона» за прилавком, и она полезла в его долговые записи. С таким же успехом она могла бы при всех полезть в его бельевые завеси. Ее усмешка необыкновенной толщины не давала ему покоя всю зиму.

Бедность – это не только стужа, голод и промокшие ноги.

Единственной, кто радовал его на бездевичье, была та, что жила в его душе, та честная Сусанна, которая принялась ухаживать за Ольгейром в решающий миг, а потом дала Гесту выплакаться у нее на груди. Он до сих пор помнил день ее свадьбы и в своих озабоченных мечтах часто видоизменял его: невеста входила в церковь, поднимала фату, склонялась над ним, стоявшим там с белым бантом конфирманта и расстегнутой ширинкой, и начинала рьяно целовать его. За три года эта фантазия развилась таким образом: сейчас церковь была пуста, а невеста нага. Зато в фате.

Ну почему он не пробрался тайком на какое-нибудь из судов Ветлесена? В Норвегии он бы сошел на берег, как любой другой пассажир, там у него на лбу не было бы написано «лачужник». Гест задумался об этом всерьез: уплыть в Норвегию, в новую жизнь,