Вагнера. Музыканты войны - Вячеслав Викторович Куликов

– На фиг их, – решил Септик и выкинул ватник в кучу на сожжение.

– Ты что? – удивился я. – Зима же.

– А ты представь, – ответил он, – если в них воды набрать. Они ж неподъёмные станут. Как наши деды в них воевали – ума не приложу. Видно, другие были люди, из чугуна литые.

Я задумался. Синтепоновые бушлаты, которые нам выдали вместо ватников, были легче, не мокли, сохли быстрее. Правда, потом, уже в госпитале, я узнал их обратную сторону: при ранении синтепон забивается в рану мелкими ворсинками, и потом это всё гниёт, пока не выйдет само – с кровью, с гноем, с дикой болью. Но тогда, в «Грибах», мы этого не знали. И бушлаты казались благословением цивилизации. Ватники полетели в костёр. Сгорели быстро, с чадным запахом, будто их и не было. Всё, что не влезало, тоже летело в огонь. Консервы, которые мы берегли «на чёрный день», вдруг показались лишними. Кто-то решил, что на передовой пайков дадут вдоволь. Кто-то просто устал таскать тяжести. Я сам выкинул банку сгущёнки. До сих пор помню этот момент: рука дрогнула, но я всё-таки разжал пальцы, и банка глухо стукнулась о груду тряпья. Через секунду её уже лизал огонь.

– Гвоздь, – сказал Космос, глядя на эту вакханалию, – мы потом об этом пожалеем. Горькими слезами пожалеем.

– Знаю, – ответил я. – Но сейчас не влезает.

– А ты неси в руках.

– В руках у меня автомат. И подсумок. И лопатка. И противогаз, мать его.

Космос махнул рукой и пошёл утрамбовывать свой рюкзак. Он был умнее – ничего не выкинул. Потом, на передке, я у него перехватывал тушёнку. И сгущёнку. И сигареты. И даже сухари, хотя сухари у него были каменные. Суета была классическая. Та самая, о которой писал классик: «суета, какая бывает перед отъездом, когда всё ловят, хватают, тащат, теряют, снова находят». Из землянки на улицу, с улицы в кучу, из кучи в машину. Крики, мат, команды, которые никто не слушает.

Надо было сдать землянку – чтобы чисто было, как до нас. Подмели, вынесли мусор, залатали дыры в нарах, где торчали гвозди. Кто-то даже поставил на подоконник консервную банку с засохшей веткой – для красоты, для души.

– Не ссыте, – сказал Дед, проходя мимо. – Всё равно следующие загадят. Это закон сохранения бардака.

Мы поняли, что он прав. Но порядок навели. Потом началась погрузка. На опушке, куда мы перетаскали всё своё добро, уже урчали моторами «Уралы». Машины стояли, как терпеливые звери, готовые проглотить нас и унести в неизвестность. Ящики с продуктами, боеприпасы, упаковки с водой – всё это надо было закинуть в кузов. Рюкзаки были такие тяжёлые, что вдвоём еле закидывали. Пыхтели, ругались, падали в снег.

– Гвоздь, – пыхтел Космос, – а мы точно не умрём под этим весом?

– Точно, – ответил я. – Мы умрём от другого. От того, что полегче.

Шутка была дурацкая, но мы оба нервно засмеялись. Потому что понимали: шутки кончились. Дальше – всерьёз. Слухи ходили разные. Кто-то говорил, что прямо сейчас – на передовую. Кто-то – что в другой лагерь, на переподготовку. Кто-то – что на ПВД, отдохнуть перед броском. Мы не знали. На войне вообще редко знаешь, куда едешь. Узнаёшь чаще всего, когда приехал. А иногда и тогда не знаешь – выходишь и смотришь по сторонам, пытаясь понять: где я? что здесь? куда стрелять?

Грузились по машинам. Взвод – тридцать человек – в один «Урал». Плюс ящики, плюс рюкзаки, плюс упаковки воды – полуторалитровые бутылки, запаянные в плёнку, тяжёлые, скользкие. Загрузились. Опять та же песня – плотно, как шпроты в банке. Рюкзаки давят в спину, автоматы тычутся стволами в каски, ноги затекают так, что через час перестаёшь их чувствовать. Тронулись.