Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев
Лена, поеживаясь от ветра, со странной улыбкой смотрела на меня.
— Все же я тулуп, — выругал я себя. — Ты совсем продрогла. Почему не оделась теплее?
— У меня нет легкого пальто, только зимнее, — призналась она. — А что значит тулуп?
— Тулуп — недотепа, недоумок, проще — болван. Это — я.
— За что ты так?
— Заслужил. Пойдем куда-нибудь, Лена, — сказал я, возможно даже более нежно, чем хотел. — Надень мой плащ.
Она противилась, но я насильно напялил на нее свою хламиду-пыльник. Она потерялась в нем, будто в мешке.
— Теперь куда мы несемся? — поинтересовалась она. — Мне еще никогда не случалось гулять на таких скоростях.
Я сбавил шаг.
— Мы идем туда, где тепло, — сказал я. — И будет уют, когда мы придем: потому что без людей там похоже на казарму.
Мы вошли в подъезд. С ходу одолевая очередной лестничный марш, я нащупал в кармане ключ.
— Куда ты бежишь снова? — очень трезвым голосом спросила Лена.
Она стояла на нижней площадке.
— Но ведь моя квартира на четвертом этаже.
— Спасибо, я не знала этого. Но почему ты решил, что я пойду за тобой? Вот твой плащ, — она сняла пыльник и перекинула его через перила.
Я сбежал вниз и взял ее за руку.
— На улице холодно. Куда мы еще пойдем? А у нас никого дома: отец на курорт уехал, сестра — в поле. Могли бы пойти в ресторан, но, по совести, у меня только на дорогу.
— Пойдем в кино.
— Не очень хочется, да и билетов не достать — поздно.
— Ну, хорошо, зайдем погреться, — сдалась она.
В комнате она сразу прислонилась к батарее.
— Она же холодная. Отопительный сезон кончился, — сказал я.
— Нет, горячая, очень даже: руки жжет.
Это было какое-то чудо, в эту пору обычно не топят.
— Я мерзлячка, — призналась она, с робостью оглядывая комнату и прислушиваясь, будто опасалась, нет ли кого еще в квартире. — Мне даже не верят, что родилась в Сибири. Но я только весной мерзну, а зиму не боюсь. На лыжах люблю.
Совсем, как Ленка.
— Здесь никого нет, ты не бойся, осваивайся пока, — сказал я, запихивая в карман авоську.
— А ты куда?
— Я мигом: одна нога — здесь, другая — там. Куплю кофе и чего-нибудь к нему.
— Не нужно ничего, — всполошилась она, но я уже был у двери.
Я торопился, как оголтелый, — такой уж день выдался. У нее была теперь возможность уйти, если захочет, но я почему-то был уверен, что она останется, хотя и побаивался. Купил пачку кофе и бутылку молдавского вина. Закусить найдется: в холодильнике осталось от вчерашнего. Взял только печенья — сладкого в доме ничего не было.
На лестницу я влетел, едва не задохнувшись. Дверь заперта. Будет потеха, если она ушла, захлопнув ее, — ключ остался на столе. Нажал кнопку и услышал, как он задребезжал. Донеслись тихие шаги, и у меня отлегло на душе. Она долго не могла отпереть, пришлось через дверь растолковать ей, как это сделать.
Она стояла в коридорчике передо мной с веником в руке.
— Я решила прибрать. Ты давно не подметал.
— Ты просто прелесть, Лена, — я неловко обнял ее (мешала сетка с покупками) и поцеловал в щеку (она стояла ко мне боком).
В самом деле она успела навести порядок. Только в Ленкину комнату не заходила. Туда, после Гениного отъезда, и я не заглядывал. На полу валялись клочки бумаги, обрывки шпагата и прочий мусор. Моего конверта с мопсом не было. Лежала записка:
«Витя, салют! Жму! Уезжаю! Извини, вчера кучу глупостей нагородил. Осенью познакомимся лучше! Твой Гена!»
После этой записки, сплошь исчирканной кривулинами восклицательных знаков, он стал как-то ближе мне, и я еще больше пожалел, что не проводил его.
— Сестра? — спросила Лена, показывая на фотографию в настольной рамке, — должно быть, Генино приобретение: у Лены таких рамок не водилось.
— Сестра.
— Вы очень похожи. Я подмету здесь.
— Не нужно — плохая примета. Сегодня Гена уехал, Ленин муж. — Я с натугой выговорил это слово: «муж» — не вязалось оно с Ленкиным именем до странности. Возможно, это только мне так кажется.
Она выпила две рюмки и наотрез отказалась от третьей.
— А то я опьянею — боюсь.
Я не настаивал и отставил бутылку: сам я никогда не выпиваю в одиночку. А если уж говорить правду, вообще не люблю ни вино, ни водку — выпиваю только в компании да вот так, как теперь: потому что иначе не могу сблизиться с незнакомыми, ни с мужчинами, ни с женщинами. От вина я делаюсь остроумнее, а может быть, мне так кажется — просто становлюсь развязнее. Вино — это допинг для трусов, так вернее.
— Лена тоже не любит вина, — сказал я.
— Это сестра?
— Угу.
— Вы с ней очень дружно живете? Ты тоскуешь без нее?
— Так оно и есть, — признался я. — Не представляю, как завтра полечу. Обычно я улетал раньше: она всегда провожала меня. А в этом году я запозднился: был на курсах в Москве.
— Во сколько самолет?
— В тринадцать пятьдесят местного.
Вскоре она встала.
— Мне пора.
— Еще нет одиннадцати. На улице светло.
— Не очень-то и светло. Меня потеряет мама.
— Ну за лишних полчаса-час не потеряет, — уговаривал я. — Я не выпущу тебя, — спиной заслонил я дверь.
— Не надо, Витя, — сказала она тихо, и глаза наши встретились. — Не сейчас.
Она жила недалеко от рынка в двухэтажном деревянном доме. Таких домов