Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

— Очень хорошо!

— Тогда как ты собираешься меня остановить?

— Милый!

— Это звучит получше.

— Ты издеваешься надо мной?

— Я пытаюсь с тобой договориться.

— Но почему? Во имя чего?

— Я хочу попробовать сделать что-нибудь совсем другое. Я старый, я боюсь не успеть.

— Милый, ну перестань капризничать — ты ведь знаешь, сколько на новое надо денег найти.

— У нас достаточно своих.

— Ну уж нет. Я залезать в свой карман не намерена.

— Это и мои деньги.

— Это наши общие деньги.

Зимин и сам не понял, как наступил тот момент, когда он перестал спорить и уговаривать. У жены было свое представление о том, как он должен прожить и закончить свою жизнь.

И оно взбесило до такой степени, что дальше он повел себя, как волк, попавший в капкан, который отгрызает лапу, зажатую в железной пасти, и спасается на трех оставшихся.

Он не стал заканчивать разговор — просто повернулся и ушел в мастерскую, где у него был топчанчик за мольбертами. Редко, но такое бывало и раньше между ними, поэтому Ирина не увидела в ссоре ничего необычного. А Зимин дождался первого же ее отъезда в дальние края на поиски спонсорских денег, оставил записку и исчез из дома.

Отсидеться он мог только в Москве. Ирина стала бы искать его там в последнюю очередь. Знала, с каким великим трудом он вырвался оттуда в восьмидесятых, как не верил словам про перестройку, человеческое лицо, суверенную демократию и прочую чушь, которой дорвавшиеся до денег коммуняки маскировались перед остальным миром.

Зимин так боялся, что его могут загнать снова в стойло, что, когда его отыскали, задрал градус ссоры до нестерпимого и отказался общаться. Выдвинул вместо себя подругу, которая что-то врала Ирине про его дикое состояние, что ему нужно время, чтобы опомниться. Ирина была умной женщиной — она не стала гоняться за ним. Она верила в простую истину — никогда не говори «никогда». Все их дела были в ее руках, и она верила, что без ее помощи Зимину не обойтись.

Другое удивительно — как она сумела оставить в тайне их разлад для всего остального, падкого на семейные скандалы мира. Для непосвященных у Зимина был творческий кризис и нескончаемые болезни его родственников. А те, кто знал, молчали в надежде, что все как-то рассосется — чего только не бывает между мужем и женой.

В Париже шел мелкий английский дождь, а остальное было, как и прежде, — на площади у вокзала, на мокром асфальте, целыми семьями восседали румынские цыгане. Они требовали подаяния с таким видом, будто все им должны, за то, что они родились на краю Европы. В такси густо пахло смесью имбиря и ванили, а водитель-турок неторопливо покручивал руль, визгливо болтая с кем-то по телефону. Бульвары переполняла цветная толпа под зонтиками — точь-в-точь, как на картинах Писсаро. Вымокшая под дождем корявая фигура набычившегося на весь свет Черчилля все так же торчала через дорогу. Зимин помахал ему рукой и пошел внутрь дворца. В центральном нефе Пале-Рояля возвышались белые стены его города.

Город привиделся ему как-то под утро, да так явственно, что в мастерскую побежал в трусах и босиком, залез на леса и, не останавливаясь, поднимался по мосткам все выше и выше, пока не нарисовал его целиком. Когда опомнился, увидел внизу Ирину в халате и с чашкой кофе в руке.

— Ну, как тебе?

— Это для чего?

— Для главного. — Так они раньше между собой звали эту выставку. Которая должна была подвести итог десятилетию безумной работы. Они оба мечтали о триумфе, конечно. Но боялись окончательной победы. Дальнейшее им только мерещилось. Но ждали они его со страхом.

— А почему восточный город?

— Восточный? Это хорошо! На востоке солнце восходит.

Похоже, что Ирина хотя и не верила в решимость Зимина освободиться и, наплевав на ее дальнейшие планы, заняться тем, что выглядело на первый, второй и дальнейший взгляды чистой аферой и даже сумасшествием, но меры начала предпринимать. Встретила его очень спокойная, ухоженная, улыбчивая.

Около кованой лестницы, что вела на антресоли первого этажа, он вдруг разглядел знакомую съемочную группу и журналиста Кирилла, который еще больше растолстел, но радостно улыбался ему. Потом увидел и приятного ему мотылька.

Ксения, весело перебирая длинными ногами ступеньки лестницы, спускалась с верхней галереи. Видно, рассматривала там дивные золотые часы, которые, покручивая разными колесиками, только что отзвенели полдень.

— Я пригласила их закончить интервью, — как бы между прочим сказала Ирина. — Надеюсь, ты не будешь возражать?

Это был неожиданный ход с ее стороны.

— Красиво!

— Что?

— Да ладно тебе. Но спасибо. Мне было очень неловко перед ребятами.

— Перед ребятами? — И они вдруг захохотали вместе, как раньше, когда их ничто не разделяло.

— Ладно, начнем работать, пожалуй.

— C богом!

Конструкцию собирала прямо на площадке, из готовых деталей, бригада арабов — взрослые, семейные мужики, совсем не похожие на разморенных солнцем соплеменников с Ближнего Востока. Правда, трижды в день молились, постелив коврики прямо посредине зала, поднимая зады на запад, а головы на восток, навстречу пророку. Но вкалывали, как неверные. Но замечаний не любили. А Зимин ведь из породы неугомонных улучшателей и такой маятный, что сам от себя уставал — поэтому с ним арабам было нелегко. Посмотрев, как они поигрывали скулами, молча выслушивая его претензии, а потом, тихо переговариваясь жесткими голосами, шли что-то переделывать, можно было только порадоваться, что в руках у них не было ятаганов.

Зимин думал, что без забастовок обходилось из-за Ирины, которая платила им хорошо, но когда все было выстроено, наполнено светом, картинами, скульптурами и музыкой и он уселся на верхней галерее, потому что сверху лучше видны погрешности и недочеты, вдруг увидел, как выставку осматривают рабочие-арабы, для которых всякое живописное искусство — это харам. Молчаливые, в чистых белых комбинезонах, c непокрытыми головами, они не торопясь обошли все залы, а потом постелили свои коврики в центре, под самым куполом, и вознесли хвалу аллаху.

— За то, что увидели и в создании чего участвовали, — так мне с арабского тихо перевела Ксения.

Оказывается, до глупого журфака она успела выучить на инязе английский, итальянский и арабский — языкастой оказалась его подружка.

Но слезы пробили Зимина, когда на прощание каждый из арабов брал его за руку и говорил почтительное:

— Альф-щукр, сейид аль-мухтарам.

И тут он ощутил чей-то внимательный взгляд. Когда осторожно глянул на зеркало — большие листы сверкающей амальгамы были развешаны по периметру зала, — разглядел на галерее, возле перил, Ирину. Она смотрела вниз с таким