Регистрация - Дмитрий Глуховский

— Баб! За яйки — от души!

Та его перекрестила.

— Здоровья вам там чтобы, — выдавила она из себя.

— Да хоть не сдохнуть бы просто, — улыбнулся ей он.

Ульяна просто кивнула им. Они столкнулись в проходе, кто первый выйдет, и исчезли. Ульяна торжествующе улыбнулась бабке — не смогла сдержать гордость. Она всю лихость у этих парней забрала себе. Чувствовала, что ее распирает. Все волоски на ней дыбом стояли. По рукам такое электрическое напряжение шло, казалось, можно пальцами лампочку взять на двести двадцать ватт — она загорится. Хотелось закричать или запеть, на хуй их вдогонку послать и дверью хлопнуть.

Необыкновенное это было чувство.

Такое, что она приказала составу на десять тысяч тонн остановиться, и он послушно встал. Что она зашла в кабину машиниста, встала там у пульта, нажала все кнопки, и поезд понес ее туда, куда ей было нужно. И что, если теперь выйдет какая сука на пути и будет пытаться махать руками, чтобы Ульяну задержать, то тысячи стальных тонн, во главе которых Ульяна теперь стояла, сметут и эту, и любую другую тварь, а Ульяна в тепловозной рубке даже ничего не почувствует. Пык — и дальше.

— Голодная? — участливо спросила у нее соседка.

— Ага.

* * *

Сели пить чай. Максим, который все надеялся, что удастся отойти от сегодняшнего без коньяку, признался себе наконец, что не удастся. Открыл бар, вслепую метко нашел нужную бутылку, обнял ее, прохладную, пальцами. Налил себе на один палец, вздохнул, добавил еще чуточку.

Марина наблюдала за ним внимательно, ничего не спрашивала. Максим пригубил, ожег рот, зажмурился. Потекло внутрь, и стали один за другим отщелкиваться зажимы — на горле, на пищеводе, на солнечном сплетении. Он улыбнулся, выдохнул. Стало наплевать, вернутся или нет к нему эти активисты. Как-то оно само решится. Он все ведь правильно сделал: по совести. Да, кстати, и по закону.

— Во сколько Кирюха домой собирается, не говорил?

— Ты же знаешь, он передо мной не отчитывается. А потом, лето ведь... Каждый день что-нибудь да открыто, все эти вечеринки...

— Лето, — согласился Максим.

— Пусть погуляет.

Марина как-то так жалобно это сказала, что Максим вынырнул из своих сегодняшних приключений, которые все это время на репите у себя в уме пересматривал, переигрывал — и обратил внимание на жену. Она почти весь ужин промолчала, не отвлекала его от размышлений; только сейчас ему показалось, что она насуплена как-то: напряжена, что ли?

— Все в порядке?

— Ага.

— В каком смысле — пусть погуляет, Марин?

— А? Да нет... Я в том же, в каком и мы все пусть — пусть погуляет, пока есть возможность.

— Точно все нормально?

— Ну да.

Максим кивнул. Но там что-то еще было недосказанное, он сейчас это почувствовал. Весь вечер оно висело, ждало.

— Больше нет новостей?

— Ну вот я как раз собиралась... Узнала только. Ты не против, если у нас Ульяна поживет пару дней?

— Ульяна?

— Ну, двоюродной сестры моей дочка. Иры. Ты запомнишь их когда-нибудь?

— Вологодские, что ли?

— Вологодские. Царевы.

— Да пускай поживет, конечно, какие вопросы, — согласился Максим. — А когда?

— Ну вот завтра приезжает. Утром.

— Ого. Прямо завтра?

— Да я сама вот только узнала. Там форс-мажор у нее... — Марина замялась.

— Что за форс-мажор?

Он нахмурил лоб: думал о том, что не может эту Иру Цареву в лицо вспомнить, хоть убей.

— У нее парень... Жених. Как сказать... В армию его забрали. На войну. На фронт. И вот ранили его. Лежит в госпитале Вишневского. В хирургии. Она к нему едет, навещать.

Марина умолкла, ищуще поглядела на мужа.

Максим начал понимать, почему за ужином стояла такая тишина: Марина думала, как ей развернуть этот разговор.

— На войне ранили? — тупо переспросил он. — Это там, что ли, прямо?

— Он кивнул на неживой телевизор.

— Ну да.

Максим мотнул головой. Не знал, что сказать. Тошнота подкатила: оттого, что война каким-то образом выбралась из выключенного телевизора, протекла к ним в кухню. Война, которую Максим так ненавидел и которой так боялся. Потому что Марина так построила разговор. А отказываться от своих слов теперь уже было странно. Максим молчал.

— Она приезжала к нам, ты не помнишь? Ульяша. Девочкой.

— Марин, ты же знаешь, как я...

Любого, кто войну поддерживал, Максим избегал: как чумного. В самом начале еще спорил с такими людьми яростно, а потом понял, что их не переспорить все равно, а потом и спорить-то стало страшновато; а может быть, тут второе как раз было причиной, а первое — следствием. Но тут... Ну и что тут эта Ульяша?

— И я сама точно так же, ну о чем мы... Но она-то тут при чем? Просто девчонка, — вслух сказала Марина.

Просто девчонка. Ну, влюбилась в парня, а его забрали на войну. Забрали, чуть не убили, лежит в Москве раненый, повторил себе беззвучно Максим. Кого тут судить? Точно не ее. Ее пожалеть разве можно. Война по людям едет, тонкие косточки хрустят. Надо пересилить сейчас себя — и свой страх войны, и брезгливость перед ней, и глупую суеверную боязнь самому пригласить войну в свой дом, как вампира.

— По-родственному просто, Максик? Ладно?

— Да. Ладно, да. Конечно.

Если для Марины важно... Племянница. Ну ладно, что сделаешь. Ладно... Ладно! Побудет и уедет. Побудет и уедет.

Поезд прибыл на Ярославский вокзал в шесть двадцать утра. Солнце уже парило над домами, но свет пока что давало нежный, розовый. Машины еще не поехали, только поливалки клином ползли по широченным проспектам, окутанные радужными облаками водяной пыли, превращали Москву в акварель.

Многие вещи, пространства, явления и события, которые казались Ульяне большими в детстве, позже стали ей по размеру, а потом и обмалели. Но Москва осталась такой же огроменной. Здесь все было сделано не под человека, а под сто тыщ, под колонны и под шеренги людей, под парад.

На секунду Ульяне представилось, что в этом городе можно летать — может быть, что-то напомнило ей те сны, в которых она, раскрыв руки и оттолкнувшись от земли, взлетала и парила высоко над домами. А тут было, где разлетаться — и дома все стояли громадные, и между ними — простор.

В