Регистрация - Дмитрий Глуховский

Голос у нее задрожал, как будто она была готова зареветь. Но она удержалась, не заревела, и оттого разбесила Татьяну еще круче.

— А ты не каркай, что ты каркаешь-то? Что «это»? Что — «это»?! Нормально с ним все! Слышала?! Хоронить она мне его тут будет, сучка драная, паскуда ты этакая! Сына моего!

Она толкнула Ульянку в грудь, но попала в живот, потом схватила ее за худое синюшное запястье и рванула, чтобы от стола отклеить. Но Ульянка уже и сама пошла, испугалась ее наконец. Еще и побежала вперед, как будто это она сама решила от них уйти, а не Татьяна ее выставляла. Сунула торопливо, промахиваясь, жилистые ноги в туфли. Виталя из комнаты наблюдал Ульянкино изгнание с жалким лицом.

— Он Родину, между прочим, защищать пошел! Ясно тебе? Как в Великую отечественную! Куда тебе, шаболде, такое понять!

— Да где хоть Великая Отечественная, и где вот это вот?! — крикнула еще Ульянка с лестницы, и тут уж Татьяна шваркнула ей в лицо дверью.

Стояла Ульяна на улице. В ушах звенело. Во рту было солоно. Разжала кулаки и поняла, что один ноготь сломан. Ухало и ворочалось что-то в грудине.

Маячила перед ней Татьянина перекошенная, свекольная харя, эти свиные глазки злые и глупые под белесыми ресницами, зубы желтые и редкие, жгло запястье от ее сальных пальцев, от ее цепкой хватки, как от борщевика, и запах ее — кислый, дурной — все еще лип, не рассеивался.

Там, в квартире, Ульяна просто опешила, просто по-человечески охуела от этого бешеного натиска, от этой ненависти, которую она ничем не вызывала и не заслуживала. Там не хватило ни слов себя защитить, ни наглости, ни времени. И сейчас Ульяна, пытаясь отдышаться, рассказывала себе, что это она просто решила не опускаться до уровня Сашиной матери, до ее мерзкого базара, до запрещенных, нечестных ударов — и осталась выше этого всего. Но чувство было такое, что ее испачкали, чуть ли не что изнасиловали. Будто бы она вслепую проиграла что-то очень важное, может, честь, а может, надежду — и только теперь узнала, что вот такая была в этой игре у нее была ставка.

И как-то особенно гнусно было, что Татьяна ее именно перед фотографиями сына захотела унизить, а тот никак не смог Ульяну от своей матери уберечь. И обвинения эти ее... Она разве за деньгами туда пришла?

Что деньги?

Ей просто нужно было себя в этом во всем не одной почувствовать. Нужно было услышать, что хотя бы теперь, с Сашиным ребенком внутри, ее принимают. Одной ей было страшно его оставлять; хотелось увериться, что не только ей в целом свете нужен этот ребенок, от которого пока еле тень из будущего, только одно смутное ощущение под ложечкой, у которого еще ни глаз, ни улыбки, и из документов-то — только две полоски синие, а он уже готовится всю Ульянину жизнь под себя перепахать и перестроить.

Ульяна это зерно ей в двух ладошках несла, не дышала, своей родной маме еще не успела сообщить, Сашина первой узнала: примите, Татьяна Николаевна! Как кошка новорожденных котят хозяевам тащит. И вот тебе вместо благословения: помоев ведро. С ходу про деньги. И это: что делать собираешься? Такая вот подсказочка, для тупых. Ну не сука?

Наконец она подумала о Саше. Набрала ему. Никого.

С Сашей они о детях не заговаривали, Саша сам-то еще был безусый, Ульяну называл своей первой серьезной историей, а чем такие истории обычно кончаются, как будто бы не догадывался.

Хороший он, Саша. Трудновато его было прямо уж всерьез воспринимать, потому что на три года младше, потому что работы нормальной у него не было — круглое катаем, плоское таскаем, такая вот у нас занятость, а и из образования — школа да путяга; это тебе не принц на БМВ, не из тех, от кого веет стабильностью. Из хорошего в нем, по сути, только беззлобность была... И как он только с этой своей беззлобностью на войну подписался? Мамка прожала.

Должна Ульяна такому мальчику ребенка рожать?

А если он там убитый лежит — тогда должна?

Если от него только это вот и останется, от Саши — вот эта половина, которая в ней растет, а больше ничего? Вот если так и не найдут его? Или если найдут и домой пришлют в черном пакете? Тогда как?

Тут Ульяна уже шла по улице, вслепую шла, наобум, в самый последний момент уворачиваясь от людей и машин. У нее было свободное время — не думала, что так скоро кончится разговор со свекровью. Ноги сами вынесли ее к ТЦ: там она обычно утешалась всегда чем-нибудь.

На площади стояла тачка с мороженым. Разморенная солнцем продавщица лениво пропускала через себя очередь. Ульяне вдруг остро захотелось шоколадного, подсластить горечь. Странно: она вообще-то к сахару относилась спокойно, а тут как будто кто-то взял ее за шкирку и поставил в очередь.

Набрала Саше.

Взгляд пристал к здоровенному рекламному билборду, который первым встречал всех перед торговым центром. Билборд был синий, как задник у новостной программы по телеку, и по нему тоже развевался триколор. А на переднем плане стоял парень в киношном каком-то камуфляже, и смотрел вдаль, мимо Ульяны, красивыми глазами. Он, наверное, и весь был красавец, но его лицо скрывала балаклава, поверх которой был надет лакшери-шлем с пылевыми очками, как у американских спецназовцев в кино. Где они такого нашли? На Сашиных фотках солдаты по-другому все были упакованы, в простое.

Еще на плакате были буквы, про то, что нужно было присоединяться к своим, и цифры — 5500000, это рублей, и это только за первый год службы. В руках у красавца был автомат, тоже особенный какой-то, тоже красивый.

Пять миллионов пятьсот тысяч, прочитала внутренним голосом Ульяна. Это вообще сколько? Квартиру за четыре можно взять, если попроще и на выселках, и жить себе в ней спокойно всю жизнь. А вот если это на семьдесят тысяч разделить, на месячный ее доход, с чаевыми если, это сколько? Семь на семь — сорок девять, семь на восемь — пятьдесят шесть... Восемьдесят месяцев. Это что же, как семь лет ей пахать? Получается, семь. А охраннику какому-нибудь, у которого край — тридцатка в месяц выходит, — вообще лет пятнадцать.

Вот они,