Четыре брата - Леонид Егорович Оболенский
— Братцы, простите, не убивайте! Там ребятки ждут! Я им калачика... хотел...
Потом только стонал, а там и замолк, и уж ничего не помнил.
Очнулся он на другой день, едва мог открыть глаз, да и то один: он лежит в своей избе, под святыми. Хотел пошевелить рукой, — не может; только страшная боль пошла по телу; такая боль, что он застонал. Подошли к нему; видит он: священник, урядник. Жена бросилась к ногам, стала обливать их слезами и голосить; дети ревели кругом.
Урядник всех унял и стал спрашивать: — Кто это тебя так?
Дурак подумал: «Сказать всю правду, все они в острог пойдут; дети и бабы их разоренье примут. А нешто дети и бабы виноваты? А может лучше совесть их тронет, если я все на себя приму... Уж не жить мне, чувствую... Вон и батюшка тут... Умру... Как посадят их в острог, они только злобиться станут. А тут, все же вспомнят, что не погубил я их». И хотел уж он все принять на себя, да подумал еще: «Не грех ли лгать перед смертью? Не лучше ли просто молчать буду... Да, лучше просто буду молчать»... И стал молчать.
Урядник ушел, батюшка стал исповедывать и причащать умирающего.
Через два часа Дурак лежал холодный, неподвижный: он умер.
Осиротелая семья наполняла избу стонами и причитаниями. Все суетились, бросались из угла в угол, из избы в сени и не знали, что делать. Священник утешал детей и жену, говоря, что умерший все равно, как мученик, и что он теперь стоит одесную Христа, как любимое чадо. В избу набиралось все больше и больше народу. Явились какие-то хлопотливые бабы-старухи и начали распоряжаться: готовили воду обмыть покойника, чистое белье. Жена Дурака покорно их слушала, продолжая тихо плакать и утирать слезы. Изредка горе точно сильнее к ней подступало, и она падала на лавку с глухими стонами. Иные из пришедших тоже плакали, вспоминали добрые дела умершего; иные рыдали навзрыд и молились, кладя земные поклоны.
Отовсюду слышались голоса:
— Не оставим, разберем всех детей по избам, целым миром жене поможем... А этих разбойников так оставлять нельзя, всей деревней пойдем к начальству... Пусть всех в острог, в Сибирь...
— Покойный не хотел этого, — сказал батюшка: — он всем им простил и меня просил на исповеди сказать вам, что так они, может-быть, покаятся лучше... Ведь, во хмелю были...
В это время отворилась с шумом дверь, и вбежал Муравей.
— Что? Жив ли он? — кричал Муравей, точно обезумев, и вдруг увидал труп брата, залился слезами и повалился перед ним в землю.
Он плакал со стонами, с хрипением, с криком; бился, точно в падучей, ползал по полу и все твердил:
— Братец, родимый, прости, всю жизнь буду людям служить, прости мою вину; все богатство мое раздам... Прости, золотой, родимый...
— Он уж простил тебя, — сказал священник: — я исповедывал его, и он велел и тебе и другим сказать, что все вам простил и молиться за вас будет у Господа Бога.
Муравей вскочил на ноги, словно его что ударило по всему телу; он, шатаясь, подошел опять в мертвому брату, и слезы так и катились у него но бледному лицу, по щекам, бороде. Он бросился к нему на грудь, целовал без счета его окровавленное, избитое лицо, целовал его руки, глаза и все плакал и все твердил:
— Родимый, золотой мой, простил! За меня же, окаянного, он же и Бога будет молить!
Вдруг он свалился около стола без чувств и обмер. Когда он очнулся, все даже ахнули: голова у него вся стала седая; лицо похудело, глаза стали кроткие и добрые, и очень он стал похож на умершего дурака. Всех удивило это сходство. «Совсем наш Дурак! А, ведь, прежде и похож не был!» подумала даже жена покойного.
— Настасья! — обратился к ней Муравей, — ты прощаешь ли меня? Грех меня обуял. Теперь другим человеком стану! Научил он меня смертью своей! И тебя не оставлю, и сирот твоих, и чужих, всем, всем его заменю. Простите только, ради Христа.
И он стал на колени и перед нею и перед миром и долго кланялся, и просил, и горько плакал, и опять бросился к брату, и целовал его лицо и ноги, и вспомнилось ему их детство и игры... И больше всего возненавидел теперь Муравей богатство свое, свою мошну, из-за которой он стал братоубийцей. И с тех пор этого человека узнать было нельзя: он стал весь жить для бедных, для сирот, как жил умерший Дурак, и мало этого, он и второго брата обратил на то же. Только третий брат, Разиня, попрежнему ничего не хотел знать и твердил, как и прежде: «моя хата с краю, ничего не знаю».