Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Писал ли я тебе о том, что мое служебное время в значительной степени поглощается Вечерним Университетом марксизма-ленинизма, который доставляет мне большое удовольствие, особенно такими предметами, как философия, история СССР, географический курс под названием «Политическая карта мира». Кроме того, я постепенно втягиваюсь в орбиту агитационной работы и состою внештатным лектором политуправления. В этом мой основной интерес здесь, в Одессе, и если бы к этому прибавить интересующую меня деятельность и мою семью вместе со мной, то я был бы, наверное, счастлив.

Живу все там же, где остановился по возвращении из отпуска, т.е. у Берты Израилит, несмотря на то, что чувствую, что мое пребывание здесь слишком затянулось. Но ко мне уже привыкли, а мне здесь удобно и близко к службе.

Несмотря на всю эту служебную нуду, как говорил Маяковский (а для меня это нуда в буквальном смысле слова), время летит с какой-то поражающей быстротой, и я считаю его уже не днями, а неделями. Меня просто пугает эта быстрота, с которой уходит время! Должен же я что-то успеть сделать в этой жизни, а не просто жить! Причем, жить в постоянном стремлении к своим идеалам, в неудовлетворенности своим настоящим, как живу я сейчас. Быть может, действительно следует следовать поговорке "Не так живи, как хочется"? Верю, что нет!

Ну, до свидания, моя женушка. Будь здорова и пиши. Доченьку свою целую. Тебя крепко целую, люблю и остаюсь всегда твой любящий Дима».

У Димитрия патриархальный взгляд на семью, считает, что детство ребенка может быть радостным только, если жена не работает и полностью посвящает себя семье. Он счастлив, что взгляды его и Тамары на этот вопрос совпадают, готов уже забрать жену и дочь в Одессу… Не может видеть маленького ребенка, чтобы не вспомнить о дочери: разрывается сердце – ведь он ее знает, видел «большенькой», держал на руках…

Вот уже снова весна – а все не видно конца этой глупой, странной, никому не нужной разлуке!

Кто-то, возможно, и сейчас в душе осудит их за такое нетерпение: скажите, пожалуйста! – оба живые, здоровые, с руками и ногами, ребенка сохранили – что за нытье интеллигентское! – подумаешь, не потерпеть годик; многие пришли глубокими инвалидами, а другие – так и вовсе не вернулись, а кто вернулся – да к пепелищу и крестам, а эти… Платья она, видите ли, шьет, а он дышит себе черноморским воздухом – и всё недовольны. Сказали бы спасибо, что выпутались!

Да, конечно, если сравнивать с катастрофой, то ее – не было. А был страх – исконный, животный и – да – снова суеверный: потерять друг друга именно теперь, когда все самое страшное позади. Потерять по какой-нибудь нелепой случайности или просто от усталости – той, крайней и запредельной, когда одному, например, просто захочется на миг «забыться», а другой – не вынесет… Не такой, возможно, несправедливой, казалась потеря во время войны.

«Ответь немедленно!

Москва

25 марта 1946 г.

Дорогой Дима!

Получила на днях твое письмо от 8 марта. Оно опущено в Коломне и шло дольше, чем, если б ты послал его по почте. Благодарю тебя за поздравление.

Твою телеграмму Явлинский получил, но ничего не предпринял, сегодня я вышла первый день на работу – опять болела – и ходила к нему. После всех хлопот и надежд на успех надежда опять рухнула. Я поняла, что все, что он говорил, им выдумывалось, но для чего это, понять не могу. Не рассчитывай ни на какое благородство с его стороны, он ничего не сделает, а обещания его – вранье и для него ничего не стоит, ведь это врожденное у них…

Всегда можно надеяться только на себя. А поэтому тебе необходимо немедленно приехать в Москву, взять отпуск, если не будут давать, то мотивировать тем, что едешь за семьей. Если же будешь ждать, что что-нибудь для тебя сделает Целль, то прождешь еще полгода или больше. Ты, я вижу, «привык» уже ждать и, как мне кажется, чувствуешь себя неплохо и не торопишься, плывешь «по воле волн». «Втягиваешься постепенно в орбиту, посещаешь Вечерний Университет, что тебя полностью удовлетворяет». С квартирой тоже неплохо – Берта к тебе привыкла, «чувствуешь себя у нее удобно, и служба близко». Так пишешь ты, словно тебе еще долго-долго предстоит там жить и ждать, когда свершится чудо. Именно чудо было бы, если б кто-то стал хлопотать за другого, каждому есть дело только до самого себя. Тебе необходимо приехать в Москву, только так ты сможешь добиться перевода или демобилизации. А не сможешь – так бери меня с Олей к себе, больше я одна жить не хочу, не хочу больше мучиться, да и нет препятствий к этому, разве только ты сам не хочешь. А не хочешь – так и скажи. Но такая медлительность и проволочка более нетерпима. Мне просто непонятно, почему я должна жить не вместе с тобой!

Была война, я мучилась, ждала, любила, трепетала за тебя, а теперь, когда война кончилась, и давно уже можно было бы жить вместе, спокойно воспитывать ребенка – все еще остается в тумане. Разве я не понимаю тебя, что ты не можешь быть счастлив без подходящей деятельности, но ведь мы можем вместе ждать, разве я помешаю тебе ждать? Кроме того, мне необходимо уйти с работы, ты должен меня освободить. Дочь больна, и я должна заняться ею. Или приезжай сам, или забирай меня! Димуша, ну, скажи, неужели ты не понимаешь, ведь я же не железная и не каменная, я больше не могу жить одна, я хочу все заботы делить с тобой.

Да нет, лучше приезжай в Москву, покинь Одессу, расстанься с ней. И не медли, если мы с дочкой действительно тебе дороги. Дочка больна, у нее затемнение верхушки левого легкого, в крови не найдено ничего, но она так кашляет! Поверяла ее в тубдиспансере, пока болела сама. Врач сказал, что если не будут приняты меры и созданы необходимые условия, то может развиться туберкулез. А поэтому, если ты вернешься в конце апреля, я сниму комнату на даче – это недорого, продам отрезы – а быть ей на воздухе необходимо. (Так она и сделает; и это чуть не будет стоить обеим