Все ангелы живут здесь - Анатолий Григорьевич Малкин

— И что меня так разобрало вчера, что потерял всякую осторожность? Наговорил кучу глупостей, навспоминал тучу подробностей, которых совсем не следовало касаться заново. Тем более при Эрике, с его опасным языком. Вот что бывает, когда рядом нет стражника, который заботится о твоей безопасности. Ирина была в этом плане совершенно бесценна.

Познакомился Зимин с ней давно, еще в советской Москве. Встречались в разных компаниях, а между встречами каждый жил своей налаженной жизнью — в ней была и семья, и дети, и родственники, и прочее. И ничто не только не предвещало их романа, но даже попытки задержаться друг около друга ни разу не было. И вдруг, на новогодней вечеринке у доктора Пети, они оказались вдвоем, в каморке на третьем этаже, и там, в темноте, начали целоваться, словно безумные, и было это так сладостно, что они с большим трудом затормозили.

Он думал, навсегда. Она думала по-другому.

В первый же год перестройки Зимина счастливо позвали в Лондон с рабочей визой и стипендией от галереи. Он тогда был совершенно без языка, спал в какой-то общаге, на чудной, местной выдумки раскладушке, без белья, потому что не умел пользоваться стиральной машиной в прачечной через улицу, а в соседнем магазине, тоже ничего не понимая, мычанием и жестами добывал себе консервов и хлеба — зато работал, как сумасшедший, придумывая свою первую заграничную выставку.

И тут появилась Ирина. Совершенно внезапно, непонятно откуда, но явно из совсем другого, богатого мира, судя по ее одежде и бриллиантам на руках. И почему-то не исчезла тут же, а осталась.

Внезапный приступ любви, конечно, может у каждого случиться, но когда тебе глубоко за сорок, доверять чувствам приходится с осторожностью.

Ничего такого особенного, кроме картин, которые она тогда не понимала, у него не было. Они как-то старались избегать объяснений, которые все только запутывали. Может быть, ей было нужно что-то пережить или забыть, зализать раны, может, наказать себя за что-то. У каждого было достаточно горького опыта, чтобы ничего не требовать, не укорять, не мучить. Конечно, можно было бы и пораньше все это организовать, потому что секс у них хоть и не сразу начался, но потом было так дивно, что, вспоминая московскую встречу, Зимин жалел потерянного времени.

Но обратная дорога хороша только для фантазий. Правда, она у них была короткая.

Во всяком случае, рядом c ним появилась та, кому было неплохо с ним. И она была самоотверженна. Не только кормила, убирала, утешала, ободряла и любила, конечно, но и сутками не уходила из мастерской. Подавала краски, отмывала растворителем кисти, таскала холсты в багетную мастерскую и даже продала свои кольца, чтобы нанять зал и оплатить рекламу на телевидении и в газетах. Словом, стала предельно необходима и приручила, на долгое время лишив настороженности. Он даже поверил, что это счастье.

Стулья на потолке, в паутине веревок, и двери для карликов — других в зале не было. Разложенные на полу картины надо было рассматривать, стоя на коленях, а поднявшись — читать множество фраз, на английском с одной стороны, на русском — с другой. На стенах рядом — продолжение живописи.

И еще была лестница, по которой можно было вскарабкаться на крышу. Пробравшись сквозь облака из фотографий — на них обнимались, целовались, любили друг друга, — наверху, на фоне синего неба, можно было увидеть ангела. Со своим лицом. Ровно на несколько секунд.

Очередь в галерею растянулась на два квартала. И это в Лондоне. Это был так страстно ожидаемый, безусловный, но все равно совершенно внезапный успех.

Следующие десять лет жизни прошли под его знаком и стали временем сплошной удачи. Казалось бы, разве можно мечтать о большем — все узнали его имя, выставки его работ проходили в самых лучших залах, за его картинами гонялись музеи и коллекционеры со всего мира и покупали за огромные деньги, Ирина прекрасно справлялась с домом, который купила на берегу океана, и с организацией всего процесса — хороша была почти абсолютно. Правда, стремилась контролировать всякую секунду его дыхания, но Зимин относился к этому ее недостатку снисходительно. Хотя и считал, что тончайшую границу между творцом и человеком переходить не следует, даже очень близкому человеку. Но пока ему это не мешало работать — терпел. Плохо было другое — ко времени парижской выставки он вдруг ощутил, что выдохся. Стал совершенно пустым.

Зимин вдруг ясно осознал, что в прошлом больше не было ничего, что могло бы его увлечь. В окнах замелькали вокзальные строения, и, мягко притормаживая, поезд вкатился на конечную станцию курортного, как считали странные англичане, городка Тормут.

Была суббота, в городе было пустынно. Зимин прошагал его насквозь минут за пятнадцать, но в стеклянном офисном здании натолкнулся на запертые двери лаборатории. На охране его ждала записка с извинениями.

Он разминулся с де Гизом ровно на тот самый разгульный, пьяный лондонский день. Не дождавшись его, Патрик умчался читать лекции в далекий Дилижан — тихое местечко, затерявшееся среди поросших уютным лесом гор на западе Армении.

Там олигарх — их почему-то еще зовут меценатами, — набивший карманы на распродаже Советского Союза, выстроил модерновую бизнес-школу.

По мановению денег в центре городка возникли надменные, прекрасные здания, словно по воздуху перенесенные из другой жизни, с волшебного острова — даже крыши у них были облеплены вывезенным из далекого Кембриджа мхом. Меценат пока еще не понимал, что вопрос количества денег, конечно, важен, чтобы тебя запомнили, а вот чтобы помнили — это вопрос веры. Только она соединяет людей. И меняет мир.

В первый раз Зимин побывал там давно, еще при советской власти. Тогда любили возить художников на всякие встречи, объединяющие народ и интеллигенцию. Как ни странно — среди гор ему понравилось. И рядом оказалось достаточное число людей, с которыми незазорно было выпить. Хотя и говна — начальства, стукачей и надзирателей из органов — тоже хватало.

В один из дней, в самую оглушительную дневную жару, делегацию вывезли в монастырь чуть ли не четвертого века. По Руси тогда даже монголы не скакали. Церкви монастыря были выдолблены в скале, на самом краю обрыва, такой крутизны и глубины, что внизу живота холодело, когда разглядывал текущую там горную речку. Темнота внутри церквей казалась еще темнее от огней свечей, стоящих подле просвечивающих сквозь копоть времени ликов святых, с огромными, в пол-лица,