Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова
«Чувствуешь ли себя счастливой?»
В будущем они были счастливы – такая образцовая интеллигентная семья, где глава семьи – единственный добытчик и кормилец (инженер-изобретатель), а его жена – уважаемая домохозяйка, в хорошем смысле – домоправительница. Через четыре года после войны, в апреле 1949-го у них родился сын Владимир, в будущем – известный ученый, физик-ядерщик, доктор наук (умер от инсульта в 65 лет, к сожалению). Сохранились письма Димитрия в роддом, где Тамара родила своего второго ребенка. (Именно тот подозрительный роддом, пользовавшийся в народе дурной славой, потому что там по необъяснимым причинам часто умирали новорожденные мальчики; его коллектив чуть не в полном составе попал через год под расправу во время знаменитого «дела врачей»; бабушка рассказывала, что и ее Володеньку, только-только родившегося, акушерка сразу же понесла из зала в соседнее помещение, не показывая матери и зажимая ему ротик рукой, – но родильница не зря прошла сквозь пепел и лед войны: она тотчас стала громко угрожать, что соскочит со стола и догонит преступницу, – и даже предприняла такую попытку, после чего мальчику немедленно дали закричать и вернули его обратно в родильный зал; правда это или что-то, вроде родового психоза, я, разумеется, не знаю, но и сорок лет спустя бабушка говорила о том случае вполне здраво и уверенно.)
А ее так же горячо любимый Димитрий – все такой же любящий муж и заботливый отец:
«Дорогая моя Тамарочка!
Сегодня я везу тебе передачу. Передаю две булки, сахар, три яблока, а также по дороге хочу зайти в гастроном и купить черной икры, шоколаду, печенья и еще чего-нибудь. Олечка вернулась из школы, хорошо покушала, съела два яблока. Сейчас сядет за уроки, а потом пойдет гулять. Вчера она без меня рано сделала уроки, но потом оказалось, что она в своем альбоме должна была проиллюстрировать рассказ про зайца, попавшего в наводнение. Нечего и говорить, что мне пришлось нарисовать ей в альбом три рисунка, да еще и раскрасить их…
Все мы рады будем твоему скорейшему возвращению и с нетерпением его ожидаем. Ребенок наш беленький, большенький, сказал, что он тоже по тебе соскучился. Ремонт не помеха твоему возвращению, тем более что он заканчивается сегодня. Сегодня будет произведен последний «удар» в этом направлении. Вчера был загрунтован потолок, стены оклеены газетой и – ура, ура! – двери уже скрылись из виду, потому что именно они меня больше всего удручали: они придавали комнате какой-то неуютный, проходной вид. Сегодня будет сделана чистовая, парадная работа. Будет побелен потолок и стены оклеены обоями. Просто интересно, как все получится, не правда ли? Потом сегодня же мы с Капитолиной Алексеевной сделаем уборку, вытащим всю грязь, причем, я берусь вымыть пол в комнате, а она – в коридорах и на кухне. Таков план.
Завтра я тоже буду у тебя непременно. Все узнай о своей выписке, и в понедельник мы вас привезем, постараюсь достать машину. Сегодня у тебя будут Капитолина Алексеевна с Олечкой, они передадут тебе то, что ты просила. Я же буду позже, с работы. Постараюсь уйти пораньше и отпроситься у Явлинского на понедельник.
Скажи мне, здорова ли ты, чувствуешь ли себя счастливой?
Или тебя снедают вновь появившиеся заботы, и опять не до счастья?
Не волнуйся, все будет очень хорошо. Больше оптимизма и больше радости жизни – она все-таки хороша в этом лучшем из миров, и в нашей лучшей в мире стране. Целую крепко, жду ответа и скоро тебя саму. Твой Дима».
Дети у Димитрия и Тамары оба получились благополучными, только второе, мирное, родительство, конечно, принесло им больше радости; инстинктивно желая компенсировать свои моральные потери, понесенные в первом, они истово предались счастью воспитания младшенького – в безопасности и достатке. Жили спокойно и дружно:
«Дорогая Тамара, дорогие мои детки-малолетки Олечка и Вовочка!» – так начинается письмо Димитрия из ленинградской командировки в 1954 году. Вот эти детки примерно в том же году:
Счастливая семья…
После всего они стали гармоничной и удивительной парой.
Удивительной – для меня, выросшей в других понятиях о любви и радостях брака. Даже по тому, как они относились друг к другу в старости, была очевидна абсолютная целомудренность и естественная строгость их брачных отношений в молодости. Считалось, что таковыми тогда были «правила», но это все то же заблуждение, на котором воспитывают каждое последующее поколение – по принципу «мы такими не были» – а на самом деле во все века половое поведение зависело от внутреннего устройства человека, и прочные пары подбирались согласно нему же. Кроме того, своя, отдельная комната появилась у бабушки и дедушки только в начале семидесятых годов, а всю молодую и зрелую жизнь, когда как раз и происходит утрата целомудрия, они так и делили комнату в коммуналке с родителями Тамары и двумя детьми.
Олечка, когда выросла, окончила Московский Авиационный Институт и вышла замуж в тогда еще Ленинград. Она долго не могла оторваться душою от родительского гнезда, и три лета подряд возила меня в Москву к своим родителям, будто на дачу. Их жилище гениально сочетало в себе удобства добротного дома «сталинского» образца и все прелести привольной загородной жизни, потому что лесопарк Покровское-Стрешнево начинался прямо через дорогу. Он жив и сейчас, этот чудный полулес-полупарк, плавно переходящий в столь же значительный зеленый массив Покровское-Глебово. Я не знаю, чего там не было из того, что можно пожелать: белки, спускавшиеся прямо к людям на ладони, уютные аллейки, бежавшие сквозь, казалось, нетронутый грибной лес, удобно и симпатично оборудованные не только для детей, но и для родителей площадки; чуть глубже существовали малинники, в которых разве что медведей не водилось, и целебный родник, до сих пор признаваемый единственным чистым из всех московских источников, пруды с желто-зелеными пляжами, где я научилась плавать, – и даже безобидные смешные эксгибиционисты, которых мамы с колясками знали