Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев

Он вспомнил, что, по существу, и не видел его сегодня: ушел — он еще не проснулся, пришел — он уже спит.

— Обедать будешь? — спросил, поднимаясь со скамеечки, Иван Фомич. — Третий раз грею. Хотя какой это обед! Ужин скорей.

— Давай.

В комнату Гришанину заходить не хотелось — Валерия Александровна, ее голос, каждый ее жест, каждое движение вызывали в нем раздражение, очень похожее на ненависть. «Пусть ложится, — решил он. — Уснет, тогда пойду и тоже лягу».

Он не заметил, как в дверях, у него за спиной, появилась жена, и даже вздрогнул, когда услышал ее голос:

— Нам нужно поговорить.

У нее были сейчас блестящие, злые, очень решительные глаза.

— Слушаю, — медленно повернувшись, не сразу сказал Гришанин.

— Может быть, ты зайдешь сюда?

— Сейчас. Вот поем и зайду.

Он решил все-таки сначала поесть и ел медленно, словно умышленно затягивая время и спрашивая самого себя: какой очередной фокус хочет выкинуть его благоверная?

— Пришла откуда-то, — покосившись на дверь, шепотом сказал Иван Фомич, — считай, целый час ревела.

— Давно пришла?

— Десяти еще не было… Эх, Петя, Петя! Развязать бы тебе этот узелок…

— Ладно. Я знаю.

— Гляди.

Гришанин отодвинул тарелку, поднялся, подошел к вешалке, достал из кармана шинели коробку папирос, закурил.

— Мог бы здесь не дымить, — недовольно сказала Валерия Александровна, когда он вошел и плотно прикрыл за собой дверь в кухню.

Он не обратил на эти слова внимания, сел на диван, отодвинул в сторону вышитую салфетку, сухо спросил:

— Так в чем дело? О чем мы будем разговаривать?

— Я хочу уехать.

Гришанин не шевельнулся, продолжая смотреть, как смотрел, на Юркину кроватку. Вот и наступил этот час!

Он сделал вид, что понял жену не так, как она хотела бы:

— Куда и надолго?

— К маме. Совсем.

— Понятно.

Теперь он затянулся и, чувствуя, как вздрагивают ноздри, медленно выпустил дым через нос.

— Когда ты хочешь ехать?

— Чем быстрее, тем лучше.

Ее удивило и даже испугало холодное спокойствие мужа. Она думала, что он растеряется, будет отговаривать ее, просить, может быть, даже заплачет, и она приготовилась ко всему этому.

— Хорошо. Скажи, когда будет нужно, я позвоню коменданту станции, закажу билет.

— Спасибо, — тихо сказала Валерия Александровна. — Ты… ты, надеюсь, сам должен понять, что дальше… в такой обстановке…

— Не надо мне ничего объяснять, — жестом оборвал ее Гришанин. — Мне все ясно. Но ты уедешь отсюда только при одном условии…

— При каком же?

— Юрий останется со мной.

— Нет, он поедет со мной. В школе я уже договорилась, за первый класс его аттестуют.

Теперь испугался Гришанин — испугался ее твердости и решительности. Он чуть изменил тон и заговорил мягче:

— Давай разберемся по-человечески… Мы оформим развод. Я готов, пожалуйста. Ты еще выйдешь замуж, у тебя еще будут дети. Юрий — единственная моя радость, единственная моя надежда. Неужели ты не можешь этого понять?

— Понять, конечно, можно. Но… — Валерия Александровна беспощадно улыбнулась своими розовыми, чуть подкрашенными губами. — Но все дело в том, что Юрий… Юрий — не твой сын. Он только формально считается твоим.

Гришанин почувствовал головокружительную пустоту внутри, почувствовал, что бледнеет, посмотрел на нее в упор:

— Ты врешь!

— Нет.

— Ты врешь! Ты это придумала сейчас.

— Нет. Это правда. Просто не было случая сказать раньше, а сейчас уже незачем тянуть. Ты должен знать. Юрий — не твой…

Только теперь он заметил, что папироса у него погасла. Достал спички, прикурил, сдерживая себя, холодно и чуть слышно спросил:

— Чей он?

— Какая разница? Но не твой.

Гришанин молча докурил папиросу, привычно погасил ее в пепельнице на круглом столике, покрытом пестрой ковровой скатертью, поднялся.

— Собирай вещи.

Он подошел к телефону, вызвал дежурного, приказал ему немедленно связаться с комендантом станции. Он мог бы сделать это из штаба сам, потому что твердо решил идти ночевать в штаб, но надо было дать жене понять, что все кончено, все решено, отступать некуда.

Положил трубку и голосом, в котором была еле сдерживаемая ярость, прошептал:

— Я тебе сказал: собирай вещи!

Ему хотелось закричать, но он боялся разбудить Юрку, который, не зная, что его ждет завтра, спокойно спал в своей кроватке у стены напротив.

Он шел в дивизион по знакомой дороге — свернув с просеки под сосны.

Весенняя ночь была безлунной и прохладной, в тишине шумели над головой невидимые вершины деревьев, а впереди, как всегда, желто золотилось квадратное окошко проходной.

Ах, как это нелепо, глупо, жестоко! У других жены как жены, готовые на все, на любые лишения, на любые неудобства, верные и честные, мудро и добро понимающие свой долг — всем, чем возможно, облегчить трудную и беспокойную службу мужа. А у него, у командира… Что это — судьба? Судьба или неминуемо пришедшая расплата за единожды проявленную трусость?

Гришанин вспомнил, как закружила, завертела его Валерия девять лет назад там, в Германии. Их познакомил Липатов на новогоднем вечере в гарнизонном Доме офицеров, и она ослепила его — одинокого, угрюмого, честного служаку, растормошила, помогла почувствовать, что жизнь — это все-таки неплохая штука и она может состоять не только из службы.

Старый фронтовой товарищ, майор Бобров, уже через неделю попробовал было заговорить с ним о Валерии, дружески намекнул, что это не тот человек, который Пете Гришанину нужен. Но он, Гришанин, только досадливо отмахнулся. Потом-то он понял: старый друг был прав — «очаровательная и наипрекраснейшая